Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 20 – Наталья Шнейдер

И я действительно разозлилась, но злость тут же исчезла, когда я представила, как постоялец объясняет Нюрке смысл незнакомого слова. Фыркнула и тут же снова разозлилась уже на себя и по-настоящему. Очень уместно веселиться с повесткой из консистории в руках, приказывающей явиться уже завтра.

Церковь взялась спасать наш поруганный брак с такой прытью, будто Ветров не жену в карты проиграл, а лично поджег алтарь в кафедральном соборе, или как там он называется в этом мире. Кого волновала та святость брака, спрашивается, когда Ветров проматывал приданое и помогал жене булькнуться в прорубь?

Приданое. Слово царапнуло разум, но я не успела за него ухватиться, потому что Нюрка спросила:

— Так что велите передать, барыня?

— Скажи Петру Алексеевичу, что я приму его в лавке, — сказала я. — Как вчера. И чай подай. Горячий.

— А к нему что?

— «Картошку».

«Суждение» было сейчас самым подходящим десертом.

Тетка посмотрела на меня прищурившись.

— Ты с ним, Дашка, поласковей.

— Ты опять? — взвилась я. — Его поленом приласкать впору!

— К поленьям люди бумажные непривычны. Их словами надо.

Словами… Легко сказать. У Громова слова покрепче полена будут.

Тетка больше ничего не сказала. Только вздохнула, поправила платок и ушла следом за Нюркой — то ли проследить за чаем, то ли просто чтобы не мешать мне.

В лавке пахло хвоей и пряниками. Веревочная скатерть на столе выглядела чистой, несмотря на вчерашнее чаепитие. Нюрка внесла поднос: чайник, две чашки, блюдце с пряничными сухариками и отдельную тарелку с «картошкой». Коричневые комки лежали аккуратной горкой и выглядели еще выразительнее, чем вчера.

Громов вошел тотчас же, как она вышла — будто специально караулил под дверью лавки. Может, и караулил, кто его знает. Взгляд его задержался на письме и печати, но удивления на лице не появилось. Интересно, откуда он узнал? Или ему пришло что-то подобное? Как свидетелю? Собственно, потому и просьба об «аудиенции»?

При этой мысли почему-то стало тошно.

Постоялец поклонился. Перевел взгляд на тарелку с «суждением».

— Даже если бы у нас не было повода для разговора, следовало бы его выдумать ради такого чаепития.

Я указала ему на табурет.

— К сожалению, повод есть. Подозреваю, вы приложили к нему руку.

— Как и вы.

Я вспыхнула, открыла было рот, но высказаться не успела.

— Вы сами составляли прошения, описывая все прегрешения вашего мужа. Неудивительно, что церковное начальство проявило редкую расторопность.

— Я писала под вашу диктовку! — возмутилась я.

Он приподнял бровь, я залилась краской.

Можно было бы напомнить, как он тащил меня за плечо по лестнице, будто мешок с мукой. Как запихнул за стол и велел писать, не особо интересуясь, способна ли я держать перо или могу только запустить чернильницей ему в голову.

Но если бы он тогда оставил меня в покое, я бы заперлась в спальне. Села бы на кровать, уставилась в одну точку и до рассвета перебирала бы в голове обломки собственной жизни, не понимая, за какой хвататься первым. Ветров к утру протрезвел бы, опомнился и побежал рассказывать свою версию. Город получил бы не доведенную до крайности жену, молящую церковь о защите, а потаскуху, которую муж справедливо выгнал из дома.

Громов понял это раньше меня. И оттого, что я должна была быть благодарной ему за это, хотелось ненавидеть его еще сильнее.