Книга Родственные души в Сеуле, страница 51 – Сьюзан Ли

Я упираюсь лбом в руки, окружая свою голову подобием кокона, гляжу вниз на песок. Я готова признаться.

— Ты прав. Я сменила адрес электронной почты и заблокировала твой номер в своем телефоне. Я даже не позволила маме передать мне ее телефон, когда позвонила твоя мама и я знала, что ты на линии. После того как ты сказал, что не вернешься, я была вне себя от злости. Мне было так больно. И я просто выкинула тебя из своей головы, из своей жизни. И своего сердца.

Тишина.

Джейкоб делает глубокий вдох.

— Да, я подумал, что ты играешь в Ханну. Ну знаешь, затаила такую сильную обиду, что оборвала всякое общение. Я просто не думал, что ты продержишься три года. – Он усмехается, но это скорее выражение грусти и сожаления о потерянной дружбе.

— Я не помню, чтобы получала от тебя какие-либо сообщения даже через несколько первых месяцев. Ты довольно легко сдался, – говорю я. И снова меня охватывает горечь.

— Мы были юны. Да, я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что ты была моим лучшим другом и самым важным человеком. Достаточно взрослым, чтобы беспокоиться о том, что эта новость причинит тебе боль. Достаточно взрослым, чтобы ненавидеть происходящее, но все равно сделал выбор. Но я был недостаточно взрослым, чтобы справиться с тем, чем мне грозила потеря лучшего друга.

Он прав. Мы были просто детьми. Я грустно вздохнула.

— Моя очередь извиняться, Джейкоб. – Я приподнимаюсь на полотенце и смотрю на него, туго скрестив ноги. Ловлю его взгляд, направленный на переплетение моих ног. Он снова находит взглядом мои глаза. Я поеживаюсь.

— В те первые дни я плакала сильнее, чем за всю свою жизнь, – признаюсь я.

— Сильнее, чем когда спускалась с холма на BMX байке Джимми Шена и поняла, что у него нет тормозов? – спрашивает Джейкоб.

— У того куста были шипы, Джейкоб! Посадка была вовсе не мягкой, как ты уверял. Слова «мягкая посадка»до сих пор вызывают у меня ощущение травмы, – говорю я. – И перестань делать эти джейкобовы штучки.

— Какие штучки?

— Спасать меня. Спасать меня от моих чувств и необходимости говорить или делать то, что неудобно. Ты всегда меня спасал, – напоминаю я.

— Нет, нет, нет, насколько я помню, это ты всегда спасала меня от того, чтобы мне не надрали задницу, – усмехается он в ответ.

Я смотрю на песок, пытаясь скрыть улыбку. От возвращения к такому естественному общению с Джейкобом у меня начинают залечиваться раны, которым я не давала зажить годами.

— Как бы то ни было, – протягиваю я, – через неделю я запретила себе плакать. Затем я прокляла тебя и нашу дружбу. Заблокировала тебя и больше никогда не плакала. Королева драмы, да? – Я украдкой смотрю на выражение его лица.

Оно нежное, задумчивое.

Джейкоб перекатывается на бок, приподнимаясь, чтобы опереться на локоть. Это движение соблазняет меня снова взглянуть на его плечи и грудь. Бледная кожа над хорошо очерченными мышцами определенно порозовела. Я должна хорошенько все рассмотреть, чтобы убедиться.

— Погоди, ты не плакала три года?

Я качаю головой, капли воды падают на мои скрещенные ноги:

— Не-а.

— Черт возьми, это жестоко, – говорит он, а в голосе слышатся нотки сострадания.

— Я, типа, мертвая внутри. – Я смеюсь. Он не смеется в ответ. Я закатываю глаза. Мой отец ненавидит эту привычку, а когда он переехал в Сингапур, я дала ей волю. – В любом случае, я думаю, типа, если тебе не по кайфу, мы можем сойтись на том, что оба совершали ошибки. И отстой, что на это ушло три года, но мы можем договориться, по крайней мере, вежливо относиться друг к другу этим летом и, может, в конце концов, даже снова стать друзьями.