Книга Двадцать два несчастья. Том 14, страница 58 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Не могу. А что Михайленко? Ее возьмут — и он узнает об этом первым.

— Не узнает. Сказал же, гостиница под наблюдением со вчерашнего вечера, его связь мы читаем, а звонить ей он не станет, потому что уверен, что за ней следят. Правильно, кстати, уверен. — Владимир убрал термос в подлокотник. — Дернется — возьмем раньше срока. По-хорошему, ему осталось часов десять. А потом… Даже если убийство развалится из-за отсутствия тела, то на лет семь каждый из этой троицы точно присядет. Но мы сделаем все, чтобы получили по заслугам максимально. Вплоть до пожизненного.

Ехать я не хотел, но поехал. Что-то внутри требовало пусть даже Серегиными глазами увидеть свершение возмездия.

До трех было еще далеко, так что мы с Владимиром вкусно пообедали в тихом кафе на набережной, где его знали и, что выглядело забавно, старательно не замечали. Там же я купил себе билеты на утренний рейс.

Потом покружили по центру, и без десяти три водитель поставил машину наискосок от конторы — та занимала первый этаж старого дома, прячась за большими окнами в бронзовых рамах. Подкатил белый внедорожник, и из него с водительского кресла вышла Ирина. Машина была мне не знакома. Видимо, купила недавно.

Я не видел ее с того воскресенья, с одиннадцатого января. Одета она была в белоснежную шубу, причесана волосок к волоску, а под мышкой несла папку с документами. У витрины конторы Ирина задержалась, поправила волосы в отражении и уверенно вошла.

— Досье на Ирину Епиходову толще некуда, — заметил Владимир, не отрываясь от окон. — Заказ на покушение, соучастие в отравлении мужа. Плюс поддельное завещание. Свидетельство о наследстве ей, между прочим, выдали досрочно: закон позволяет, если нотариус уверен, что других наследников нет. Ее нотариус был уверен, он же ее школьный приятель. Сегодня он тоже узнает много нового о своей жизни.

Через стекло была видна приемная: стойка, фикус в кадке. Ирина села в кресло, положив папку на колени. К ней вышла девушка и пригласила внутрь. Дальше не происходило ничего. Я поймал себя на том, что дышу на 4−7–8, чтобы не выдать волнения.

— Волнуешься, — определил Владимир.

— Есть немного, — не стал отрицать я.

К трем к подъезду подошли двое в штатском, за ними третий, с пустыми руками. Все трое вошли, не оглядываясь, деловым шагом людей, которые сюда уже приходили. Что происходило в кабинете, я видеть не мог, поэтому смотрел на бронзовую дверь и вспоминал по порядку: кремацию на следующее же утро, запрет на вскрытие, «имущества не осталось» — это Сашке и Марусе. И сказанное мне: «Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась».

Убирает сама. Ну-ну.

Открылась дверь нескоро. Ирину вывели под локти. Никакой уверенности в ней уже не осталось, она еле передвигала ноги, тряслась и испуганно озиралась. На крыльце остановилась и окинула взглядом улицу, а я невольно вжался в сиденье. Каблук поехал на наледи. Ее удержали и усадили в подъехавшую машину, казенно придержав за макушку.

Руки у нее дрожали, причем теперь по-настоящему, а не как тогда, когда она строила из себя горюющую вдову.

— Вот и все, — каким-то совершенно будничным тоном подытожил Владимир, и водитель завел двигатель. — Дальше следователи и суд. Тебя вызовут, дашь показания, а оформить их в лучшем виде поможет твой Караяннис, это уже его работа. Доволен?