Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 58 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Закономерность вырисовывалась быстро и безрадостно. У пансионатских биологический возраст обгонял паспортный на пять-восемь лет почти у всех. Казенная еда с огромным дефицитом белка и полезных жиров, не говоря уж о витаминах, минералах и клетчатке, казенный распорядок, лекарства горстями, а главное…

…ненужность, которая сушит человека надежнее любого диагноза. Аделаида Петровна, бывшая ударница, бодрилась и держала спину, но цифры у нее были стариковские; у плотника с золотыми руками, Михаила Потаповича, — такие же, потому что руки его тут никому не требовались.

Между делом я опрашивал персонал, и, убедившись, что Ротозеева рядом нет, со мной активно делились информацией о пациентах, ничего не скрывая. Очевидно, моя репутация в их глазах была значительно выше, чем у заведующего.

Я записывал данные столбиком: паспортный возраст, оценочный, разница. Для Борьки это будет называться «предварительная фенотипическая оценка по внешним маркерам и анамнезу». Для меня это были двадцать две причины достроить санаторий поскорее.

И чуть ли не впервые я подумал, что вопрос питания в санатории выходит чуть ли не на первое место.

В последние годы наука все выше и выше ставила для любого возраста, а особенно для стариков, ценность белка. Без него мышцы уходят быстрее — и это не фигура речи. С возрастом организм все хуже откликается даже на обычную порцию белка: чтобы запустить строительство мышечной ткани, аминокислот требуется больше, чем в молодости. Если их не хватает, тело начинает экономить и понемногу разбирать собственные мышцы. Человек вроде бы ест досыта, вес может даже не меняться, а сил становится меньше: тяжелее вставать со стула, подниматься по лестнице, удерживать равновесие.

Страдают не только мышцы. Белок нужен для ферментов, гормонов, иммунных клеток, восстановления кожи и внутренних тканей. При его дефиците раны заживают медленнее, после болезни человек дольше приходит в себя, а любая неделя в постели оборачивается заметной потерей силы. Для стариков это особенно опасно: потерял немного мышц — стал меньше двигаться, стал меньше двигаться — потерял еще больше.

Так что тетю Нину с ее оладушками придется приструнить. Блины могут остаться, но уже не вместо еды, а рядом с ней. Творог, кефир, яйца, рыба, мясо, птица, орехи, бобовые — вот что теперь должно было стать основой санаторного меню.

Сбился с мысли, когда у окна в конце коридора меня окликнули.

— Доктор! Молоденький! Подойди-ка.

На кровати в маленькой комнате на двоих сидела сухая, легонькая, в чем только душа держится, старушка с абсолютно белой головой одуванчиком и неожиданно яркими, молодыми глазами. Я ее сразу вспомнил по прошлому визиту, хотя тогда пообщаться не удалось, а Система подсказала имя: Евдокия Карповна, восемьдесят девять лет.

— Евдокия Карповна?

— Она самая. — Хозяйка засуетилась, пошарила под подушкой и вытащила сверток из вафельного полотенца. Внутри обнаружились сухари — ровные, подсушенные, сложенные один к одному. — На-ка вот. Бери.

Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.

Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой — восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, — и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.