Книга Двадцать два несчастья. Том 12, страница 59 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.

— Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.

— Вот! — Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. — А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают — бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему — «сытый».

Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.

— Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? — спросил я.

— Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, — ответила она уже спокойнее. — Мы в эвакуацию приехали — кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.

Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.

Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда — умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять — значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.

Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.

В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.

— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.

— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.

Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.

— Оленьке пишу, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Супруге моей. Каждый день. Четыре года как ее нет. Вы только не подумайте, молодой человек, я в своем уме и понимаю, что почта туда не ходит. Просто за полвека привык ей все рассказывать, а привычку такую ломать себе дороже. Врачи сначала лечить меня от этого хотели, потом отстали.

— А про что пишете, если не секрет? — поинтересовался я.

— Про все. Вчера про компот писал, что переслащивают. Сегодня вот про вас. Пока вы там с другими общались, мне уже передали, что приехал, мол, тот самый доктор, которого по телевизору показывали.

Я, признаться, не нашелся, что на это ответить. А Матвей Гордеевич неторопливо и обстоятельно убрал лист в жестянку, закрыл крышку и посмотрел на меня ясным взглядом.

— Вы человек молодой, я вам одну вещь скажу, пригодится. Когда ваша женщина куда-то уходит — хоть в магазин, хоть спать, — никогда не отпускайте молча. Скажите ей что-нибудь. Доброе, простое… да какое угодно, любое: платок тебе идет, щи удались, иди уже, горе мое. Что угодно, лишь бы вслух. — Он побарабанил пальцами по жестяной крышке. — Я вот всегда думал, что успеется. В общем, чего говорить-то, и так все понятно… было. А теперь пишу все, что не досказал тогда. Четыре года пишу, и конца не видно, сколько всего не успел сказать…