Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 71 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

У дома Ани, взяв с собой пакет с гостинцами, поднялся.

Анна Александровна открыла дверь в темном платье до колен — простом, без блесток и вырезов, из тех, что держатся на фигуре. Сердце пропустило удар, когда я ее увидел — волосы собраны, в ушах маленькие серьги с бриллиантами, на ногах — туфли на высоком каблуке. Она была наготове.

— Это мне? — Она взяла букет, понюхала и улыбнулась. Потом заглянула в пакет. — Рыбка горячего копчения? Грибы? Ух ты, сушеные яблочки!

— И деревенские яйца. И молоко. И варенье от мамы, крыжовенное. Царский рецепт, с вишней и мятой.

— Ты как полярник из экспедиции, — рассмеявшись, сказала она и убрала пакет в холодильник. — Ладно цветы, но ты с целой продуктовой базой.

— Одно другому не мешает, Ань. И обрати внимание, со мной не пропадешь!

Она надела темно-синее приталенное пальто с норковым воротником и взяла меня под руку.

— Идем. Опаздывать неприлично.

— Поедем?

— Нет, пойдем пешком. Тут недалеко.

Мы вышли на улицу. Снег припорошил тротуары, воздух стоял ровный и холодный, без ветра. Анна повела меня не в сторону Баумана, как я ожидал, а вглубь дворов — мимо старых двухэтажных домов с деревянными балкончиками, увешанными сосульками, через арку, остро благоухающую кошками, и маленький скверик. Там стояли три лавки, перекошенный фонарь и памятник, засыпанный снегом почти до пояса. Фигура сидела, закутавшись в плащ, и смотрела куда-то мимо нас.

— Знаешь, кто это? — спросила Аня, перехватив мой взгляд.

— Великий татарский поэт Габдулла Тукай? — предположил я.

— Нет, — покачала головой она. — Точно не он. Но кто, боюсь, никто уже не скажет. Просто одной ночью он здесь появился. Ни табличек, ни надписей.

Я подошел ближе и с интересом всмотрелся. Снег налип на плечи памятника, на колени, на вытянутую руку — будто он не из бронзы, а просто человек, которого забыли здесь с осени и при этом зачем-то густо посолили крупной белой солью.

— Ночью его почти не видно, — добавила она. — Только силуэт. Иногда кажется, что он шевельнулся.

Я оглянулся. Двор был пустой.

— Ты это специально сейчас сказала? — усмехнулся я. — Хочешь запугать бедного сельского доктора?

Анна пожала плечами и улыбнулась уголками губ:

— Ты извини, Сереж, но у меня полное ощущение того, что ты человек неместный. Что откуда-то приехал в Казань совсем недавно и просто морочишь мне голову, что якобы тут родился.

— Но ты же видела мои документы, — нервно сказал я.

— Вот именно. Вот именно это и смущает, — хмыкнула Анна. — Пришли.

Мы остановились у подъезда дома с высокими окнами и облупившейся лепниной на фасаде. Анна набрала код, и мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с чугунными перилами, по которой когда-то, вероятно, носили рояли. В подъезде пахло старым деревом, но на третьем этаже из-за двери тянуло папиросным дымом и жареным чесноком.

— Предупреждаю, — сказала Анна на площадке, поправляя мне воротник. — Тебя будут разглядывать. Не обращай внимания.

— Ань, видела бы ты, как меня разглядывали в Морках и Чукше. С пристрастием. После дяди Пашивека из Семисолы что мне твои поэты и музыканты?

Она прыснула и позвонила в дверь.

Открыла нам женщина лет семидесяти пяти — высохшая, прямая, с короткострижеными седыми волосиками и папиросой в янтарном мундштуке. На ней был театральный бордовый халат из бархата и с парчовыми кистями на поясе. На шее висели очки на цепочке, а из-за ее плеча доносились голоса, смех и, кажется, виолончель.