Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 77 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Михалыч? — Костян поскреб затылок. — Так это у нас в Казани авторитетный человек. Ну, Серега у него в притоне в карты проигрывался. Конкретно так проигрывался. Должен был ему, и немало. А к Сереге его ребята приходили, бабки трясли. — Он резко, ухарским жестом, шлепнул ладонью по подлокотнику, и Агафья рядом с ним вздрогнула. — Серьезные ребята, Серега их ужас как боялся и был готов на коленях ползать, лишь бы они его не прибили.

Про долг и про карты он, в общем-то, не соврал, и это было хуже всего, потому что долг давно погашен, а Михалыч стал союзником, но объяснять это в прямом эфире означало вытащить на камеру человека, которого я не собирался подставлять.

Поймав мой взгляд, Костян секунду держал его, а потом отвел глаза и уставился в пол.

Монитор за спиной Голицына мигнул. На экране появилась инфографика, показывающая всю глубину падения Сереги, которую дополнили иконки проституток и карт.

— Что же, давайте подведем итог. — Сложив руки на столе, Голицын обвел зал спокойным взглядом. — Итак, что мы сегодня узнали? Суд Епиходов как бы выиграл, но из клиники ушел. Невеста его погибла, и в целом там довольно мутная история с ее смертью. К примеру, где был сам Сергей, когда Наталья приехала в его же больницу?

— Пил Епиходов так, что коллеги мечтали, чтобы его уволили, — с готовностью подхватила Таисия, — а соседи требовали выселить неблагополучного жильца. Карточные долги, проститутки, собутыльники. И после всего этого наш герой якобы по велению сердца и ради аспирантуры, о которой речь еще впереди, спешно покидает Казань и переезжает на такси, как он сам нам признался, в Морки.

Телеведущая повернулась ко мне, и красный огонек камеры послушно вернулся на место, туда, где я сидел.

— Сергей Николаевич, может быть, ваш отъезд в Морки никакой не подвиг? Может, это единственное место, куда вас еще брали?

Профессор Соколовский одобрительно кивнул и приосанился, расправив плечи. Камера, взяв мое лицо, переключилась на него.

— А я с самого начала обращал на это ваше внимание, — сказал Соколовский и поднял указательный палец, чтобы зал точно понял, кто тут первым заметил. — Когда врач едет из профессии в глушь, где ни томографа, ни нормальной бригады, — это, простите, бегство. Давайте уже называть вещи своими именами в конце концов!

Агафья прижала руку к сердцу и вклинилась:

— Господи, да какой из него лекарь, когда у самого душа горит! Я же вижу, прямо отсюда вижу, больной он, больнее всех своих больных! Диавол в него вселился, это же сразу видно! Я таких насквозь вижу!

Зал перешел на крик. Голоса наползали друг на друга:

— Позор! — выкрикнул мужчина с галерки, привстав с места.

— Алкаш! — подхватила женщина в сиреневой кофте и хлопнула себя по коленям.

— Гнать его! — крикнул кто-то слева, я даже не разглядел кто.

— А моркинские бабушки-то не знали, кого пригрели! — заорала пожилая женщина во втором ряду и ткнула пальцем в мою сторону.

Кто-то хлопал, кто-то свистел. Надпись «Доктор, за которого встала вся деревня» по-прежнему светилась на мониторе и теперь читалась совсем иначе.

Я сидел в кресле и чувствовал, как все вокруг меня сжимается. От профессиональной критики через Наташу к Костяну и долгам, и каждый следующий удар был точнее предыдущего. Двадцать два несчастья Сереги Епиходова. Впрочем, может, именно так оно и выглядело для любого, кто смотрел на мою биографию снаружи.