Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 49 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Нет, Серега, терпение, нужно выждать.

Так что, когда минуты через три белый «Лексус» подкатил к тротуару, я просто открыл заднюю дверцу и придержал рукой.

— Прошу.

Но Анна Александровна не стала садиться в машину. Просто стояла рядом, придерживая воротник пальто — ветер пробирал до костей, — и смотрела на меня загадочным взглядом. Впрочем, с Системой не таким уж загадочным, все мне уже было ясно, и внутренне я ликовал и даже слегка в зобу дыханье сперло, как у десятиклассника на первом свидании.

— Знаешь что, Сережа… — сказала Анна. — Мне тут пришла в голову мысль.

— Слушаю.

— Проводи меня. До дома.

Я посмотрел на ждущую машину, потом на нее.

— Район неспокойный? — уточнил я.

— Ужас что творится, — серьезно ответила она. — Бабушки с авоськами нападают средь бела дня.

— Сейчас ночь.

— Тем более.

Водитель терпеливо ждал. Я наклонился к окну и сказал:

— Извините, не поедем. — И отменил вызов.

Тот пожал плечами и уехал, забрав с собой мой последний шанс закончить этот вечер как я привык. То есть в одиночестве, с кружкой травяного чая и размышлениями о метаболизме жирных кислот. И от этой мысли в животе закружили бабочки. А может, просто желудок удивлялся новой для себя еде.

Ну и мы пошли пешком.

Ночная Казань замирала по-своему, не по-московски: не белый шум далеких магистралей, а настоящая гулкая тишина, с хрустким серебристым ледком в лужах и запахом прелых листьев, которые дворники так и не убрали. Анна шла рядом, не беря под руку, но близко — наши рукава иногда соприкасались на поворотах.

Некоторое время мы шли молча, но тишина эта была комфортной, из тех, что не давит, а, наоборот, позволяет выдохнуть.

— Могу я задать вопрос, Ань? — сказал я наконец.

— Задавай.

— Жалеешь, что ушла с работы?

Она не ответила сразу — прошла несколько шагов, глядя под ноги, и когда заговорила, голос был спокойным:

— Честно говоря, первые недели две жалела. Потому что, знаешь, привычка: каждое утро в восемь — кабинет, дела, секретарь с кофе. А тут просыпаешься, и некуда ехать. Вот это «некуда» — оно оглушает, понимаешь? Не свобода, а пустота. Разные вещи.

— Понимаю, — ответил я. И, в общем-то, не соврал — только мне «некуда» досталось в другой форме: когда твое тело, твой кабинет и твоя жизнь остались по ту сторону смерти, а ты проснулся в чужой квартире с тараканами и долгами. — А потом?

— А потом стала высыпаться, — ответила она с легкой усмешкой. — И поняла, что за десять лет не прочитала ни одной книги, которую выбрала бы сама. Только дела, материалы, экспертизы. Двести томов в год — и ни одного по собственному желанию.

— И что выбрала?

— Стыдно признаться.

— Тем более.

Она рассмеялась — тихо, грудным смехом, от которого на секунду стало очевидно, что ей тридцать с небольшим, а не сорок пять, как казалось в зале суда.

— «Трое в лодке, не считая собаки». Детская мечта — перечитать. Мама читала вслух, когда мне было десять, а я засыпала на третьей главе. Двадцать лет таскала вину, что не дослушала.

— И как?

— Дочитала… третью главу. Заснула на пятой.

Я невольно улыбнулся, и она поймала эту улыбку, повернувшись на ходу, звонко рассмеялась, — и стало вдруг легко, как бывает, когда рядом идет человек, с которым можно не подбирать слов.

Мы свернули во двор дома с высокими окнами и тяжелой аркой. Фонарь над подъездом горел, выхватывая из темноты лепнину и чугунные перила.