Книга Двадцать два несчастья. Том 4, страница 104 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Вот козел, — беззлобно бросила Танюха ему вслед.

— Каждый бежит в своем темпе.

— Это ты так умно говоришь, потому что сам можешь быстрее.

— Могу конечно. И ты можешь. Но смысл? Темп должен быть таким, чтобы разговаривать без одышки. Иначе организм все больше полагается на анаэробные пути и гликоген.

— Чего?

— Жиросжигание идет хуже, — перевел я на человеческий. — Да и сердце у таких неподготовленных бегунов, как мы, изнашивается быстрее, вместо того чтобы тренироваться.

— А, ну это я поняла.

— Ну так вот…

И я объяснил Танюхе про вторую пульсовую зону — это диапазон нагрузки, при котором сердце и мышцы работают в основном за счет кислорода. Темп в ней кажется слишком медленным, потому что дыхание остается ровным, а говорить можно без пауз. Именно в этом режиме организм учится работать экономично: сердце привыкает перекачивать кровь без перегрузки, а тело — долго выдерживать нагрузку, не переходя в аварийный режим. В общем, качается та самая дыхалка.

Когда я закончил разъяснения, мы обогнули законсервированный на зиму фонтан и вышли на длинную прямую аллею.

На скамейке сидел дед Эльдар. Тот самый Эльдар Александрович Тверской, которого я отправлял к Мельнику со стенозом сонной артерии. Он опирался на трость, смотрел куда-то вдаль, и я впервые видел его без сигареты.

— Подожди-ка тут, — сказал я Танюхе. — Схожу поздороваюсь.

Я подошел к скамейке. Эльдар повернул голову, и его глаза расширились.

— О! Бегун! — воскликнул он без прежней насмешки.

— Здравствуйте, Эльдар Александрович. Как вы?

— Живой, — с довольным видом усмехнулся он. — Благодаря тебе, Сергей.

— Благодаря хирургам.

— Не-е-е! — протянул он. — Хирурги резали, а ты меня туда пинком загнал. Разные вещи.

Он похлопал по скамейке рядом с собой.

— Присядь. Или бежать надо?

Я оглянулся на Танюху. Она махнула рукой и начала делать какие-то приседания у соседней скамейки.

Тогда я сел рядом с дедом. Вблизи было видно, что он изменился в лучшую сторону: бледность ушла, отечность спала, дышал он ровнее. И то, что Система не активировала диагностический модуль, было хорошим признаком.

— Семьдесят пять процентов, — сказал он, глядя перед собой. — Вот столько было закупорено в артерии. Мельник твой сказал, что еще месяц — и я бы не дошел. До чего не дошел, он не уточнил, но я понял.

— Сделали каротидную эндартерэктомию?

— Ага.

Я кивнул, живо представив процедуру. Разрез на шее, чтобы обнажить сонную артерию, основную магистраль крови к мозгу. Артерию пережимают, иногда ставят временный шунт, чтобы не лишить голову питания, и вскрывают сосуд. Внутри него бляшка, та самая, что забирала три четверти просвета и каждый день приближала инсульт. Ее удаляют вручную, аккуратно, чтобы не оторвать лишнего, потом артерию ушивают и запускают кровоток обратно. Операция непростая, но отработанная: риск есть всегда, зато альтернатива при таком стенозе одна — ждать удара. Судя по тому, как дед сейчас выглядел, все прошло как надо.

— Как восстановление?

— Нормально. Сказали гулять, но без фанатизма… Слушай, Сергей. Я же тебя тогда специально обидеть хотел, бесил ты меня. А ты не обиделся, наоборот, взял и сказал мне правду, прямо в лоб, что я помираю.

— Вы не помирали, Эльдар Александрович, у вас был хороший шанс починить поломку.