Книга Две консервы не желают нормально сдохнуть, страница 88 – Максим Бугаёв

Глаза удаляют или блокируют одним из первых шагов, чтобы отсечь лишние нейронные импульсы. Ты просто висишь в плотном, тяжелом геле, который заменяет воздух: он нагнетается прямо в лёгкие через трубки, и каждый вдох ощущается так, будто ты захлёбываешься тёплым киселем.

Боль! Не тупая или острая, а методичная, системная. На протяжении пары месяцев.

Отдельная тема про то, что профессор Даниил Угрюмов не использовал глубокий наркоз — нервная система должна была оставаться в микротонусе, нужно было отслеживать каждый отклик. Тебя не режут в привычном смысле. Тебя разбирают. Ты чувствуешь, как отключается и вскрывается очередной сектор: сначала гаснет чувствительность в пальцах, затем следует вспышка судороги, от которой зубы крошатся о загубник, и глубокое, нутряное жжение, когда биосинтезатор вытравливает старую ткань до самой кости, чтобы насадить на неё новую матрицу.

Двести сорок восемь этапов. Двести сорок восемь погружений на самое дно, где нет ничего, кроме твоего разума и боли.

В какой-то момент теряется чувство времени и собственного объема. Мозг, привыкший контролировать каждый шаг и оценивать обстановку за доли секунды, оказывается заперт в куске мёртвого мяса, которое режут, перекраивают и сшивают заново. Ты не помнишь, какой сейчас год, день или час. Остаётся только темнота, ритмичный гул насосов автоклава за стенкой и тихий, ровный голос искусственного интеллекта, помощника профессора Угрюмова из динамика, подсчитывающий процент приживаемости очередной мышцы.

Ужас приходит не тогда, когда режут, а в паузах между операциями. Когда боль утихает, и ты осознаешь, что у тебя больше нет старых рук. Нет старых шрамов от осколков, нет привычной тяжести в плечах. Есть только чужое, не сформированное до конца тело, которое восстанавливают по искусственной биограмме.

А когда гель наконец откачивают из лёгких, и ты делаешь первый настоящий вдох очищенным лабораторным воздухом, сознание отказывается принимать увиденное. Ты открываешь глаза, смотришь на свои руки — маленькие, узкие, с тонкой детской кожей — и понимаешь, что сорокадвухлетний ты, теперь в теле четырнадцатилетнего мальчишки. И все двести сорок восемь кругов ада были пройдены только ради того, чтобы получить этот идеальный, неприметный инструмент, который ещё нужно настроить и отточить до заданного стандарта.

Вообще не понимаю, как я не сошёл сума, как и мои коллеги. Повезло. Других объяснений у меня нет.

И всё это было ради одной операции, которую разработал первый отдел. Ах да, не всё. Впереди меня ещё ждала кабала с дрессировкой и обнулением моего сознания. Тоже есть что вспомнить, да вот как-то совершенно не хочется. Но куда от этого деться.

Схема с двойным дном памяти — отличный ход для шпионского фантастического детектива, проблема в том, что мне пришлось это всё испытать на себе.

Легенду про Ярослава Бочкина — сироту, выпускника спартанского интерната и идейного гражданина Союза — мне вбили под кору с хирургической точностью.

Первую неделю на Марсе я был искренне уверен, что меня зовут Ярослав Бочкин.

Я помнил каждый день проведенный в интернате, запах казенного хлора, свой класс, преподавателей, воспитателей, строевые смотры и въевшиеся в память лозунги. Это была идеальная, цельная биография. Я мыслил как Бочкин, дышал как Бочкин и был готов выполнять любые приказы вышестоящих товарищей с ревностным запалом молодого дурака. Мне дали ложную личность — гладкую, как полированный пластик, без единого шрама и сомнения.