Книга Две консервы не желают нормально сдохнуть, страница 87 – Максим Бугаёв

Очень хорошо помню его физиономию. Словно видел его совершенно недавно. Его фамилия полностью соответствовала его образу. Замкнутый, неразговорчивый и вечно себе на уме человек. А иногда, даже когда он говорил, понять его было совершенно нереально.

Я был первым продуктом проекта «Октябрь». Не подопытным и не экспериментальным. Надеюсь, в этом плане объяснять не надо, что все тяготы и невзгоды кто-то до меня испытал на собственной шкуре. Не завидую я тем людям, честное слово.

Оглядываясь назад, могу вот что сказать: Даниил Угрюмов, один из уважаемых профессоров, отмеченный как лаурет Первого Потока, в лаборатории Комитета государственной безопасности, с самого начала зашёл не с того конца. В первом отделе питали иллюзии, будто можно просто взять взрослый человеческий мозг и пересадить его в уже готовую, выведенную в автоклаве суррогатную оболочку. В гомункула. Это был полнейший провал, закончившийся ворохом списанных отчётов и летальным исходом подопытных добровольцев. Биология реагировала однозначно: мгновенное отторжение, распад нейронных связей и мучительная смерть на операционном столе.

После нескольких лет провалов, выговоров и взысканий, Угрюмов не сдался, а сменил концепцию. Завидую упорству этого фанатика. Скорее всего, он для себя решил: что если нельзя перенести разуму новую форму за один шаг, его нужно обмануть. Перестраивать организм постепенно, шаг за шагом, модуль за модулем.

Технология требовала погружения в специальную биологическую капсулу — герметичный автоклав с питательной гелевой средой, где ткани не просто приживались, а буквально вырастали заново. Ровно двести сорок восемь отдельных процедур. Двести сорок восемь хирургических и биохимических вмешательств, за время которых у меня последовательно заменили, пересобрали и заново подсоединили к центру каждый сустав, каждую мышцу, связку и внутренний орган.

Так что если меня спросить, знаю ли я что такое настоящая боль, то мне будет что ответить на этот вопрос.

Единственное, что профессор оставшимся от старой жизни пинцетом не смел трогать — это головной и спинной мозг. Моя память, мой опыт, мои рефлексы и личность майора Красного Знамени остались неизменными, намертво впаянными в центральную нервную систему. Зато периферическую нервную сеть, весь этот сложнейший кабельный коллектор, пронизывающий тело, проложили с нуля, обеспечив идеальную проводимость импульсов и мгновенный отклик.

В итоге из автоклава Комитета вышел уже совершенно другой биологический объект. Когда я впервые после завершения финального цикла посмотрел в зеркало медицинского бокса, оттуда на меня взглянул четырнадцатилетний подросток. Свежая кожа без единого шрама, идеальные суставы, молодая дыхалка и кости, не знавшие ни переломов, ни износа. Идеальное, абсолютно новое тело, внутри которого сидел тертый, циничный человек, проживший приличный срок.

И вот в тот момент я впервые задался настоящим вопросом для себя. А стоило ли оно того?

Первую сотню процедур, а возможно меньше, или больше, я помнил ещё кое-как. Но потом, было ощущение, что нахожусь в кошмарном бреду. Только после я узнал, что одновременно со мной было ещё трое таких как я, добровольно вступивших в эксперимент «Октябрь». Никто из них не выжил. Как однажды обмолвился Севашко Константин Григорьевич — «сорвало чердак». И он даже не понимает, каково это.