Книга Еда и патроны. Ренегат, страница 63 – Артем Мичурин

— Сопрут твое оргстекло. От креста отковыряют и сопрут. А портрет размокнет с первым же дождем.

— Ну и ладно, хоть чуток повисит, и то хорошо. Нарисуешь?

— Что с тобой делать? Все равно ведь не отвяжешься. Давай уголь.

— Это тебе какой надо? – спросил дед уже у печки.

— Сильно жженый. А лучше два.

— Щас, мигом.

Через минуту Стас уже сидел с листом картона и угольком в руках.

— Влево немножко повернись и замри.

— Ага.

Уголек, шурша, начал ползать по неровному бежевому листу, оставляя черные следы, обозначая контуры головы, размечая линии носа и глаз. Брови, скулы, рот, борода, уши. Все быстрее, все увереннее. Нос, глаза, редеющие волосы. Тени – здесь чуть–чуть, там поглубже. Морщины пересекают лоб, разбегаются лучиками от уголков глаз, обостряются вокруг рта. Тут немного растереть, а вот тут пожестче, выдернуть из листа на зрителя, добавить объема. Так. Стас отложил уголек в сторону и достал из кармана огрызок карандаша. Штрих там, штрих здесь. Нос, губы. Глаза. Блики начинают играть в угольном взоре. Лицо оживает. Оно улыбается. Оно обретает душу… Все.

Стас вытянул вперед руку с листом и оценивающе прищурился.

— Ну?.. – спросил дед, двигая одними только губами.

— Вроде готово, – ответил Стас после небольшой паузы.

— Шевелиться можно уже?

— Шевелись.

Дед вскочил со стула, подбежал к гостю, схватил лист и впился глазами в портрет.

— Ох ты! Это ж надо! Ты глянь! Ну… Погодь. – Он вернул кусок картона, метнулся в чулан и выскочил оттуда с осколком зеркала. – Дай–ка. Ай–ай! От едрить твою… а!!! Как вылитый же! Вот стервец какой! А говорил: «Давно, давно». Художник!!!

— Нравится?

— Спрашиваешь! Эх! Такую красотищу и к кресту присобачивать жалко. На стенку пока повешу. – Дед вертел картонку в руках и качал головой. – Ну, ты подумай… Как живой прямо. Я тебе заплачу, – вдруг заявил он решительно. – Художник даром работать не должен.

— Ты чего, отец, очумел? – запротестовал Стас. – Мне не за картинки платят.

— Это дело ихнее. Кто тебе за что платит – я не знаю. Только любая работа должна быть вознаграждена.

— Если уж так охота заплатить, то считай, что это моя плата за постой.

Дед прищурился, усмехнулся и плеснул самогона в опустевшие стаканы.

— Ну, лады. Давай тогда за искусство.

— Можно и за искусство.

— Ух! Хорошо, – отдышавшись, сказал дед и потянулся за капустой. – Так ты это… историю–то свою не дорассказал. Куда устроился после учебы?

— А… В котельную, кочегаром. Уголь кидал в топку с утра до вечера. Пахал как лошадь, но денег нам с матерью все равно не хватало. Пришлось продать свою квартиру в центре Владимира и переехать на окраину, к земле поближе. Там хоть огородиком обзавелись, корову прикупили, кормились кое–как. Да… – Стас закрыл глаза и ненадолго ушел в себя. – Сейчас даже думать о тех временах не хочется. К восьми утра в котельную, там весь день лопатой машешь, домой придешь часам к десяти вечера и на огород. Покопаешься там, сорняки подергаешь – пора траву для коровы косить. На дворе ночь уже, а ты с косой в поле херачишь, а с утра теми же руками опять уголь в топку закидывать. И так каждый день, каждый день…

— Не сладко, – согласился дед. – А в стрелки вольные как судьба привела?

— С чего ты вдруг ре… – начал было «удивляться» Стас, но осекся на полуслове. – Неужели так вот сразу заметно?