Книга Время ветра, время волка, страница 75 – Каролина Роннефельдт

В гостиной воцарилось неловкое молчание, слышно было только потрескивание огня в камине, от которого разливалось приятное тепло. Бульрих вернулся в кресло, а Звентибольд снова сел рядом с Тильдой, поджав губы.

— Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, я хотела сделать что-нибудь приятное! – взяла слово Гортензия. – Кто-то должен хоть немного скрасить конец этого печального дня. Поскольку именно я затеяла неудачный разговор, мне и стоит позаботиться о том, чтобы мы не поссорились. Мне очень жаль, что я набросилась на вас вот так, без предупреждения. Давайте подумаем об этом день, или два, или три…

Договорить она не успела, потому что из глубины своего кресла внезапно подался вперед Карлман. Одну его щеку осветили алые отблески пламени, а другая осталась в тени.

— Хотелось бы знать, что думает о предложении Гортензии Одилий, – произнес он.

— Она права, нам следует принять участие в Празднике Масок, – послышался из полумрака уверенный ответ.

Раздался тихий шорох – это Бульрих выпрямился в кресле, а Биттерлинг в изумлении обернулся туда, где прежде так тихо сидел их старый друг и советник.

— Сам я бы не осмелился предложить такое. Решать, конечно, Карлману и всем остальным, – продолжал старик Пфиффер. – Однако мне, как и Бульриху, в последнее время неспокойно, и это ощущение только усилилось после совета в «Старой липе». Я непременно отправлюсь в Баумельбург. И надеюсь, что встречу там только квенделей под масками, – мрачно добавил он после небольшой паузы.

— Что ж, получается, трое из нас едут в Баумельбург, хотя праздновать никому не хочется, – подытожил Карлман. – Мне – меньше всех, но я не останусь здесь, если вы уедете. Утром мы положили мою мать в холодную землю, и мне так страшно думать о том, что она там, на холмах, совсем рядом и все же бесконечно далеко. – Голос его сорвался, к глазам снова подступили слезы. – Я не хочу прятаться в норку, как маленький, напуганный до смерти зверек. В уютный дом Бульриха я вернусь, только когда выясню, что же случилось с мамой и кто с ней так поступил.

Карлман понурил голову и замолчал. В наступившей тишине лишь потрескивал огонь да ветер завывал за окнами, в давно воцарившейся глубокой тьме.

— Что ж, остаемся только мы трое – сидящие на этом диване, – снова заговорил Биттерлинг. Он посмотрел сначала на Тильду, потом на Хульду и медленно покачал в недоумении головой. – Клянусь именем Эстигена Трутовика, я и не думал, что кому-то под силу изменить мое решение. Тильда помнит, как ужасно и многословно я высказывался по поводу праздника.

— О да, дорогой, – тут же подтвердила его жена, – у меня аж в ушах звенело. Но, в отличие от тебя, я знала, что на этом дело не кончится. Ты слишком долго состоишь в совете устроителей, чтобы мигом все бросить, словно это тебя не касается.

Звентибольд с благодарностью посмотрел на Тильду.

— Значит, мы тоже едем. Остается только Хульда, – сказал он, вопросительно глядя на нее.

— На этот раз я с вами, – ответила Хульда тихо, как мышка, но очень твердо, – хотя обязательно об этом пожалею. Напомните мне мои слова, если будет на то причина: когда все едут, негоже стоять в стороне. Я в долгу перед моей храброй подругой Беддой.

— Значит, договорились, – сказала Гортензия, – и я думаю, что это хорошо. Мы отправляемся в путь не позднее чем через десять дней, чтобы вовремя прибыть в Баумельбург, а до тех пор у нас будет полно забот с приготовлениями. Но на сегодня уже достаточно.