Книга Время ветра, время волка, страница 118 – Каролина Роннефельдт

В последнем отблеске костра возникла каменная арка. Энно пристально вгляделся туда, высматривая зловещую фигуру, тень, которую увидел еще из повозки – тогда она внезапно выросла, будто одинокое дерево, рядом с мостом. Нет, то было не дерево: на земле не лежало выкорчеванного, разбитого молнией ствола, да и вообще там оказалось пусто. Искать Муни не имело смысла, да Энно уже и не пытался, потому что следов не осталось. Веревка была аккуратно перерезана, но раненого теленка в грязи у реки он найти так и не смог.

Сам не зная зачем, молодой конюх поднялся на самую высокую точку моста и пригнулся, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь подозрительному деревенскому жителю. Скрывать было нечего, но не хотелось объяснять то, чего Энно сам толком не понимал. Его терзал страх, было грустно вспоминать о Муни, в пропаже которого он винил потусторонюю тень. На реку опустился туман.

* * *

Высоко в западной башне Бульрих не мог уснуть. Над ним было маленькое окошко, сквозь свинцовые стекла которого он видел, что до бледных облаков совсем недалеко. Луна не светила, снизу поднимался зловещий туман; старый замок дрейфовал в белесой пелене, будто могучий корабль в море, чьи берега с каждым часом ночи таяли во тьме. И все же, сколько бы Бульрих ни ворочался с одного бока на другой, елки-поганки да волчьи боровики, он не мог избавиться от картины, которая навсегда запечатлелась в его измученной памяти.

За ужином путники рассуждали о том, какая добрая судьба уберегла их от удара молнии, падения лошадей и повозок, молчали только Бульрих и старик Пфиффер. Остальные же, да охранят их священные грибные кольца мирных лесов, явно видели что-то другое. Только конюх заметил то, что следовало.

Бульрих сомневался, что тот, кто уберег их от несчастий, поступил так лишь из доброты, хотя сам был обязан ему не только за безопасный проход к Фишбургу. Таинственный страж пропустил их, но в тот же миг исчез, а вместе с ним и Муни. Однако Бульрих его узнал. Он мог покляться хоть черными мухоморами, хоть даже трубой смерти, что на мосту их прожигал взглядом тот же самый великан, который не сводил глаз с Бульриха, когда тот обессиленно лежал в постели в «Старой липе». Старый картограф вспомнил об этом и теперь мучился страшным подозрением. Ведь если одноглазый как-то повлиял и на Бедду, то ей не было даровано возвращение из мира вечных сумерек и право жить дальше. Быть может, это он послал к ним последнее испытание – Серую Ведьму, ведь она тоже входила в его свиту. Если старинные легенды правдивы, то это он – великий Охотник.

Разве не так говорилось в давно забытой песне, слишком страшной, чтобы петь ее да радоваться? Даже самые талантливые сказители и певцы Холмогорья не упоминали о Диком Охотнике, предпочитая светлых и понятных героев, безобидных квенделей, как они сами. Маленьких, находчивых, но гораздо более слабых и простодушных, чем тот темный великан, могущественный, загадочный – явившийся вместе с древними преданиями, что достались от куда более сильного народа, чем квендели.

«Он жесток, но и милосерден, и мотивов его никто не знает», – подумал Бульрих.

На вопрос о Храфне Штормовое Перо племянник ответил ему лишь озадаченным взглядом. Карлман ничего не помнил о случившемся в «Старой липе», да и к Бульриху воспоминания о тех днях вернулись совсем недавно. В туманной пелене на мосту лишь немногие что-то разглядели – только те, кто побывал по ту сторону туманной границы, как старик Пфиффер по своей воле или сам картограф, случайно, ненароком оказавшийся в том мире.