Книга Разрушитель, страница 156 – Мария Токарева

И в тот миг, когда это признание, эта горькая уродливая правда сорвалась с его губ, пространство содрогнулось. Не от его силы, а от некоего высшего закона. Явился клинок. Не металлический, не магический. Он был соткан из самого света, прощения и искупления, закаленный жертвой старого даймё, – Меч, Разящий Неправого. Он парил в воздухе, и его лезвие было направлено в самое сердце Разрушителя, которого настигло последнее видение: не картины будущего, а призраки прошлого. Тени.

Его мучили бестелесные образы давно умерших людей – непонятно откуда нахлынувшая волна воспоминаний. И вот теперь все те, кого он убил, стояли перед ним и смотрели на него. Он оказался беспомощен перед их взглядами, полными покоя и тем самым выражающими неизъяснимый укор, будто говорящий: «Вот, теперь и ты присоединился к нам».

Он смотрел на них, на Эленор, на клинок – он оказался абсолютно беспомощен перед лицом страшной правды.

«Они хотели, чтобы я пожертвовал собой ради всех! Ради всех миров! В этом была моя сила, мое предназначение, – вдруг понял Разрушитель, Сумеречный Эльф. – Но я не смог. И теперь добровольно принимаю эту муку, спасаю от себя сотни миров… ради нее. Ради Эленор!»

Клинок вскинулся и пронзил его сердце, разрывая оковы тьмы. И Разрушитель умирал. Не как бог, не как чудовище. Он умирал как человек, наконец-то понявший, кто он есть. И в этом была его первая и последняя победа над тьмой.

29.2

Где-то в лабиринтах междумирья…

Он… умер. Клинок пронзил его грудь. А Эленор смотрела, зная, что и для нее дальнейшая жизнь невозможна. Вероятно, она выполнила свой долг хранителя Алмаза. Казалось, мироздание создало ее для единственной фразы: «Признай свой грех». И эта фраза, слетевшая с ее бескровных уст, сработала.

А теперь Эленор опутали белые линии, укрывая незримым коконом. Много линий, точно сотни перьев, сотни идей, увлекающих сквозь туннели вечности. И каждое перо – парящая идея. И каждый шаг – кинжал в стопу. Она шла, осыпанная мерцанием, точно светом убитых звезд. Перья-линии, звездная пыль прекрасных идей. Идеи парили… Идеям иначе нельзя – иначе они умирают.

Идеи вели тропой дождя. Белые линии меркли, теряя цвет, превращаясь в серый саван для мертвых стрекоз. Саван безымянного и проклятого. Унесенного сквозь линии в иные миры. И она шла теперь за ним. Потому что не могла не идти.

Она видела вокруг сотни мерцающих линий – и больше ничего. Возможно, вся Вселенная уже погибла, рассыпалась от последнего движения его танца. Возможно, все завершалось и начиналось в точке сочленениях всех миров и вероятностей. И среди этого безмолвия шла она, почти потерявшая свою память и имя, словно кто-то хотел стереть ее, сделать чистым листом для нового начала. Но она цеплялась за свою выжженную память, упрямо сжимая кулаки: «Эльф! Сумеречный Эльф! Я убила его, я заставила признать его свой грех. Значит, мне и возвращать, значит, мне и искуплять. Вину без вины».

Вина текла вином по лицу. Вино – кровь, вино – память виноградин о несбыточном лете. Текла вина сотнями серых линий. Линии скорби, линии… просто вода. Дождь. Вокруг в неизвестном пространстве шелестом листвы шел дождь.

Она любила смотреть на дождь, слушать, как он ударяется о стекла. Она любила ливень, сильный дождь с градом, грозой. Такой дождь, чтобы деревья метались под порывами ветра, чтобы сверкали молнии и оглушающе гремел гром. Тогда казалось, что в мире ничего не остается – только порывы ветра, переносящие водопады небесной влаги, только дождь… И мир казался ярким и настоящим. Мир противостоял сам себе, он жил и сопротивлялся буре.