Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 96 – Диана Курамшина

— По отношению к кому? – удивилась я.

— К моему времени, – хмыкнул Бретцель.

С этими словами Александр Карлович вышел, прихватив с собой Руднева. Дверь закрылась, и я осталась одна.

Если бы мне в этот момент предложили описать своё состояние, я бы не нашла, наверное, приличных к использованию слов. Только матерные.

Потому стояла посредине кабинета и… моргала. Но окружающее пространство не менялось. Помещение было всё то же: стол, шкаф, пыльный фикус. Открытое окно, в которое врывались жаркий воздух, далёкие звуки тележных колёс, уличные голоса, звон колоколов и запах разогретой земли. Всё это казалось особенно невыносимым потому, что город продолжал жить, а я была вынуждена сидеть и ждать, пока меня будут проверять и… сопоставлять.

Сначала я ходила по комнате: от окна к двери, от двери к шкафу, от шкафа к столу. Потом села… и снова встала. В какой-то момент мне всерьёз пришла в голову мысль уйти. Не бежать, к примеру, через то же окно – это было бы слишком, а просто открыть дверь, пройти мимо писаря, мимо дежурного, мимо всех этих казённых лиц и выйти на улицу, будто ничего не произошло. Но мысль эта прожила ровно столько, сколько требовалось здравому смыслу, чтобы задушить её. Побег сделал бы меня виновной в глазах надворного советника раньше, чем следствие успело бы закончить изыскания. И я осталась.

Часы на стене тикали лениво и издевательски. За окном постепенно менялся свет. Кто-то в коридоре громко засмеялся и тут же осёкся. Писарь заглянул было ко мне с чернильницей в руке, но, увидев, что в кабинете я одна, покраснел и исчез. Один раз принесли воду. Ещё раз – чай, ставший уже холодным к тому моменту, когда я заставила себя сделать хоть глоток.

Я думала о тётушке. О том, что Ираида Степановна тоже, вероятно, сидит дома у окна и вглядывается с усилием в улицу, чтобы ясно видеть, кто останавливается у калитки.

О Фене, которая наверняка уже обругала полгорода и, возможно, самого Бретцеля.

О Матрёнке, что, должно быть, плачет и крестится одновременно.

О Татьяне, которая, если ей уже донесли о моей «прогулке» в участок, вероятно, удовлетворена происходящим.

О Бретцеле… Вот о нём я думала нехотя и потому особенно… часто. Потому что надворный советник был опасен не только умом и положением. Куда хуже: Александр Карлович, кажется, начал воспринимать меня всерьёз. А это означало и слежку, и внимание, и вопросы, на которые однажды будет трудно не ответить.

К вечеру жара наконец ослабла. Сначала едва заметно, потом ощутимее. С улицы потянуло более свежим воздухом, в котором уже чувствовалась прохлада. Свет в кабинете стал мягче, и вместе с ним во мне начало расти изнуряющее напряжение. Дверь открылась, когда я уже почти не могла сидеть и собиралась на ночь вернуться домой.

Вошёл Бретцель. На этот раз без сюртука, в одном жилете, с расстёгнутым на верхнюю пуговицу воротничком и таким лицом, что не нуждалось в объяснении: день был тяжёлый. Надворный советник закрыл за собой дверь, подошёл к столу и только тогда посмотрел на меня.

— Ну? – нервно поинтересовалась я.

Александр Карлович сел, опёрся ладонями о край стола и произнёс:

— Слуги Киснемских и ваша прислуга дали показания.

— И? – Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

— И хотя Рязань, как видно, предпочитает не затруднять себя фактами, те всё же существуют. В ночь смерти Евгении Ивановны вы были дома. Это подтверждают Феня и Матрёна. Более того, Матрёна вставала к вам ночью с водой – вас мутило, вы не спали, жаловались на головную боль после вечера у Киснемских. Феня наказала ей смотреть за вами: «как бы чего не случилось».