Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 73 – Диана Курамшина

У двери никого не было. Я постояла, прислушиваясь. За стеной звякнула посуда. Кто-то прошёл наверху. Далеко хлопнула дверь... и больше ничего. Именно сейчас с этой стороны была какая-то «слепая зона», весьма удачная для меня.

Нажал ручку, дверь открылась... Все произошло так легко, что я даже на несколько секунд застыла на пороге. Если посторонний знал расположение дома и не боялся встретить прислугу, попасть внутрь после приёма действительно не представляло большой сложности.

Хозяйственный коридор встретил меня запахом воска, белья и чуть сыроватой штукатурки. Я знала примерно, куда идти. Комната Евгении Ивановны находилась на первом этаже в левом крыле, ближе к парадной части. Я уже была там в утро смерти и запомнила направление. По пути мне попалась только одна девка с тазом, и та так спешила, что даже не подняла глаз.

Через минуту я уже стояла у комнаты Евгении. На двери висел замок. Небольшой, совсем простой. Я прикрыла глаза. Вот здесь нормальному человеку следовало повернуться, уйти домой, заварить чай и признать, что полиция существует не просто так. Вместо этого я достала шпильку.

— Прекрасно, Миронова, – пробормотала себе под нос. – Сорок два года. Высшее образование. Судебная медицина. Взлом замков шпилькой. Мама бы гордилась.

Замок сопротивлялся дольше, чем хотелось. Пальцы начинали потеть, металл скользил. Я уже решила, что кино всю жизнь нагло врало, когда внутри что-то мягко щёлкнуло. Дужка подалась. Я застыла. Потом очень осторожно сняла замок. Никто не прибежал. Даже обидно.

Комната встретила меня тишиной. Здесь всё было вроде бы на месте, и всё же уже… пусто. Кровать убрана, но не до конца, столик, туалетное зеркало, чемодан у стены, духи… кажется, всё осталось таким же, как я помню.

Я вошла и прикрыла за собой дверь. Положила замок перед входом, чтобы не забыть уходя, и первым делом подошла к окну. Оно было заперто, но неплотно. На раме виднелись царапины: краска чуть повреждена, но это не о чём не говорит. Подоконник чистый, словно его протирали. Тут я опоздала, идём дельше.

Я перешла к туалетному столику. На лакированной поверхности стояла небольшая шкатулка. Вытащила кисточку, едва коснулась сажей крышки, потом осторожно сдула избыток. На тёмной пыли проступили смазанные линии. Несколько следов прикосновения. Один крупнее, другой уже. Ничего, что можно было бы кому-то предъявить. Никакой надёжной идентификации. Но поверхность явно трогали разными руками, а значит, если шкатулка окажется важной, этот факт хотя бы стоило помнить.

Вытерла кисть и перешла к письменному столу. Там лежали театральная афиша, несколько визитных карточек, дорожная записная книжка и раскрытое письмо. Я быстро пробежала глазами верхнюю строчку.

Почерк был мужской, писали по-французски. Я тихо выругалась. Этот язык я понимала постольку-поскольку и в эту минуту ненавидела не только аристократические заморочки XIX века, но и прежнюю Ирину Миронову за то, что та, будучи вполне любознательной женщиной, так и не собралась продвинуться в нём дальше поговорок и ресторанного меню.

Взяла письмо, поднесла ближе к окну, пытаясь поймать смысл из знакомых слов. «…обстоятельства… приезд… осторожность…» Ни имени, ни ясной угрозы, но тон письма мне не понравился. Кто-то предупреждал Евгению, или торопил, или просил соблюдать осторожность.