Книга Дневник мертвых бывших, страница 164 – Эмма Шиммерман

— Я? За то, что применила самозащиту против Пембрукской Психички? Теперь на ноже твои отпечатки, и это страница из твоего дневника. Я расскажу им все про то, как я видела, что ты пырнула ножом Уэса, твою последнюю жертву. Я буду героиней.

В запертую дверь чердака с силой стучат.

— Эшер знает правду.

— Эшер?

Она смеется, она в самом деле смеется, словно бы я только что рассказала ей самую смешную шутку, что она когда-либо слышала. Но дверь вот-вот выломают, и она знает, что ее время на исходе. Мое время на исходе.

— Прощай, Слоан.

Пистолет издает щелчок, и я делаю глубокий вдох, закрывая глаза. Я мысленно проигрываю мелодию, ту самую, которую Эшер сыграл для меня на фортепиано. Раздаются крики, другие голоса, но я не могу решиться открыть глаза. Пистолет стреляет, издавая «бах», и я жду, когда в меня попадет пуля, но… когда я снова открываю глаза, именно Анника лежит лицом вниз на полу, под ее зеленым платьем образуется красная лужа, и офицер у входа на чердак опускает руки после выстрела. Все остальное происходит как в тумане. Теперь на чердаке два офицера: один опускается на колени рядом с Уэсли, другой что-то говорит мне. Его рот движется, но я слышу только лишь звон в ушах после выстрела и Clair de Lune.

Это должна была быть я. Эта мысль всего на миг мелькает у меня в голове и исчезает, не успеваю я и глазом моргнуть. Если бы она застрелила меня, тогда мне больше не пришлось бы ложиться спать, страдая от чувства вины за все эти смерти. Мне больше не пришлось бы страдать от чувства вины по поводу лжи Уэсу, особенно сейчас, если он не выживет.

Прибывают санитары, выносящие Уэса из комнаты и объявляющие Аннику мертвой. Другой офицер ведет меня к лесенке, и я спускаюсь вниз первой. Он ведет меня вниз, в гостиную, где собрались люди. Уэса выносят на носилках, за ним следуют его родители, на лице его матери написано страдание. Возможно, она кричит, но я не слышу этого сквозь мелодию у себя в голове. Наши друзья стоят снаружи у передней двери, когда офицер выводит меня на улицу по направлению ко второй машине скорой помощи. Я чувствую, как меня хватает рука Дани, и вижу глаза Эшера, наполненные ужасом. Полагаю, именно так выглядели глаза Уэсли, когда Анника пырнула его ножом. В то время как я снова изменяла ему. При этой мысли мне становится физически плохо. Санитары осматривают меня, когда мы добираемся до фургона, и заворачивают меня в одеяло, когда осознают, что вся эта кровь не моя, за исключением той, что сочится из моих изодранных ступней. Они светят мне фонариком в глаза и задают мне вопросы.

— Она в шоке, – говорит один из них офицеру.

Наши друзья отходят в сторону от фургона, когда уезжает скорая, транспортирующая Уэса. Когда затем из дома выносят маленький черный мешок, толпа бормочет, оглядываясь вокруг, задаваясь вопросом, кого не хватает. Если бы это было кино, эта сцена разыгрывалась бы в замедленном действии под унылую музыку. Полагаю, именно так я сейчас это и вижу.

— Кто в нем? – слышу я крик Дани. – Кто в нем?

Я лишь смотрю прямо перед собой.

— Где Анника? – оглядывается вокруг Дани. – Слоан, она была там с тобой наверху?

Ее голос звучит отдаленно, как бывает, когда ты слышишь чьи-то слова во сне. Голос, пробуждающий тебя ото сна. Или кошмара. Потому что это именно он, не так ли? Когда санитары не получают от меня адекватных ответов, меня следующей загружают в заднюю часть скорой. Вместе с телом Анники. Всю дорогу в больницу я таращусь на застегнутый на молнию черный мешок, задаваясь вопросом, как кто-то может ненавидеть другого настолько сильно. И как я могла быть настолько слепой, что не замечала этого. Мне вспомнился взгляд ее глаз, когда она направила на меня пистолет, и то, как в тусклом свете на чердаке они казались полностью черными. Я не узнавала эти глаза. Это были не те горящие соревновательные глаза, которые я повстречала на первом курсе; они выглядели дикими, испуганными, и в них читалось даже немного… облегчения. Должно быть, она устала – уж наверняка.