Книга Тихие люди, страница 59 – Пол Клив

Похмелье плохо сказывается на моем восприятии окружающего мира. Оно делает утро ярче и медленнее, мотор – громче, а дороги – оживленнее; впрочем, у этого последнего, вероятно, и иная причина. Дорога до фермы, где живут родители Лизы, отнимает у меня двадцать пять минут: сама машина неплохо справляется, но ее шасси подвергает каждый болт и каждую заклепку суровому испытанию. Паук, которого я заметил раньше, вылезает из вентиляционного отверстия на приборную панель и наблюдает за видами за окном: люди, спешащие на работу, люди, деловито разъезжающие на тракторах. Ряды сосен размечают границы между фермами, а от меня эти фермы отгорожены глубоким кюветом. Ландшафт усеян медленно вращающимися конструкциями автоматического полива, которые выглядят похожими на детские спортивные снаряды, у производителей которых не нашлось веселой краски. По мере удаления от города фермы увеличиваются в размерах, растягиваясь по равнинам провинции Кентербери – плоским, будто шахматная доска, и с высоты очень на нее похожим, вот только клеток на этой доске не меньше тысячи и ни у одной нет прямых углов. В какой-то момент мне приходится пережидать, пока фермеры на квадроциклах не перегонят через дорогу овец с одного пастбища на другое. Зак обожает такие остановки: он всякий раз прилипает лицом к стеклу и машет пастушьим овчаркам, которые с нервным лаем зигзагами носятся туда-сюда, подгоняя стадо.

Андре и Рита Кросс владеют небольшой фермой сразу за пределами городской окраины, их участок будто перекидывает последний мостик между пригородом и бескрайними полями. Принадлежащие им двести акров засеяны в основном травой под сено: каждый конец года мы приезжаем помочь убирать ее и, надрывая отвыкшие от физических нагрузок мышцы, складывать в стога. Я вижу несколько овец, с полдюжины коров, немного кур – и ни одного любопытного журналиста. Ворота высотой мне по грудь перекрывают всю ширину гравийной дорожки: их полагается вручную открыть, прежде чем проехать, а затем закрыть, чтобы собака не сбежала. Что-то ее не видно, кстати говоря. Фермерскому дому всего десять лет, у него белые кирпичные стены и темная стальная крыша, стилизованная под черепицу. К зданию со всех сторон примыкает обильно натертый маслом деревянный настил от змей и насекомых, бурые террасы которого Зак окрестил крепостным рвом.

Я выхожу из машины; за моей спиной на гравийную дорожку тихо оседает поднятая пыль. Жарко. В огромном небе безраздельно правит солнце, испепелившее все облака. Хотелось бы мне, работая над очередным текстом, иметь возможность посматривать в окно на такой вот пейзаж: горы на горизонте, уходящие вдаль пастбища, длинные цепочки деревьев, скрывающие соседские дома, – ни одного в пределах слышимости.

Я поднимаюсь на террасу, но не успеваю дойти до двери, как та открывается. Выходит Андре. Ему за шестьдесят, он высок и поджар, а при виде вен, выпирающих на его дочерна загорелых бицепсах, заплачут от зависти и бодибилдеры, и наркоманы-героинщики. Глаза Андре расположены в центре белых кругов, поскольку, выходя из дому, он всегда носит солнцезащитные очки. У него очень короткие седые волосы – привычка с армейских времен – и аккуратно подстриженные усы. Единственный раз, когда Андре упомянул при мне о временах своей службы, пришелся на наши первые свидания с Лизой. Тогда он признался, что повидал много плохого, пока служил за границей, и добавил: если только я причиню боль его дочери, ему придется увидеть еще больше. Теперь Андре разглядывает меня с таким видом, будто это время наконец пришло. Он скрещивает руки на груди, отчего набухают вены на мощных предплечьях. Из-за его спины появляется Кан, золотистый ретривер Кроссов; пожилой пес садится на террасу и тоже не сводит с меня глаз.