Книга Убийство в летнюю ночь, страница 85 – Тимур Суворкин

Монастырь встретил Фрола Федосеевича той же благодатной тишиной. Белые стены, упирающаяся в небо колокольня, запах хвои и ладана. На светлых, нагретых солнцем камнях дремали коты.

Купец прошел в храм и поставил четыре свечи: одну – к чудотворной иконе святого Варсонофия, вторую – к Божией Матери «Утоли моя печали» и две последних – за упокой. Затем он направился к келарю и передал изумленному старику тысячу рублей на нужды монастыря, после чего попросил о встрече с отцом Наумом.

Настоятель принял его в своей скромной келье. Солнечный луч, пробиваясь сквозь маленькое оконце, ложился на иконы в углу. Игумен был, как всегда, спокоен и суров.

— Благодарю за щедрость, Фрол Федосеевич, – сказал он, указывая на скамью. – С чем пришел? Грех не отпускает?

— Грехи, – выдавил купец и опустился на лавку, сгорбившись, будто под невидимой тяжестью.

— Вот как… – старик вздохнул и с грустью посмотрел на купца.

Тот все еще не мог поднять глаз на настоятеля.

— Батюшка… я пришел исповедаться.

— Господу это угодно. Говори, чадо.

И Фрол Федосеевич начал говорить. Сначала сбивчиво, путаясь, затем, подгоняемый отчаянной потребностью выплеснуть наружу свой ужас, – все быстрее и бессвязнее. Он не вдавался в детали, но картина чудовищного греха проступала за его словами с пугающей ясностью: ревность, гнев, случайное убийство, страх, новое уже преступление, трупы в собственном саду, счастье, построенное на чужих костях.

Он говорил, и по его лицу текли слезы – тихие, безнадежные. Он ждал гнева, проклятий, призыва к немедленному суду. Но отец Наум молчал. Когда купец замолк, окончательно разбитый и опустошенный, в келье повисла тишина, густая и звенящая. Настоятель смотрел на него поверх очков, и в его пронзительных глазах не было ни укора, ни ужаса, а лишь бездонная, старческая печаль.

— Тяжело тебе, Фрол Федосеевич, – наконец тихо произнес отец Наум.

— Я… не хотел… – простонал купец и упал на колени. Увидев глаза старика, он вздохнул и произнес спокойнее: – Что же мне делать, батюшка?

— Раскаяние нужно.

— Так я же раскаиваюсь.

— Неправда. Если бы раскаивался, то ты бы сперва не ко мне поехал, а к исправнику. Сам это знаешь.

— Так что же это изменит? Они же мертвы уже. Я же не ради себя, а ради Ангелины Максимовны.

— Ты бы хоть в святом месте не врал. Как спасти себя, ты сам знаешь. Не мне тебе говорить. Что ж, тайна исповеди нерушима. Я не выдам тебя. Но знай: пока ты живешь во лжи, душу твою не очистить. Иди. И больше не приходи сюда. И деньги свои забери, нам они ни к чему. Хочешь во лжи жить – живи, только знай: путь твой вниз еще не закончился, только первые ступени пройдены.

Фрол Федосеевич поднялся с колен. Он был разбит. В душе купца не осталось ни надежды, ни страха – лишь тяжелое, беспросветное отчаяние.

Он ехал обратно в полном смятении, так и продолжая сжимать в кулаке возвращенные келарем деньги.

Дни, последовавшие за возвращением из монастыря, тянулись мучительно. Фрол Федосеевич двигался по усадьбе словно заводной механизм: кивал Тимохе, просматривал счета, выходил к завтраку, гулял с Ангелиной Максимовной.

Купец окончательно смирился и просто ждал, когда треснет лед под его ногами и его поглотит мрачная бездна. Тем не менее, когда это произошло, он все равно оказался не готов.