Книга Помещица, страница 98 – Инна Дворцова

Он медленно повернул голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было обиды. Только понимание и бесконечное сожаление.

— Я знаю, — кивнул он. — Я готов ждать. Сколько потребуется.

Он развернулся и ушёл. А я осталась сидеть на крыльце, вдыхая горьковатый аромат полевых цветов.

Через три дня в поместье прилетела сова из Тайной канцелярии. Послание было для Дамиана. Я видела, как он сломал печать и развернул свиток. Его вызывали в столицу. Император расформировывал старый состав Ордена и создавал новый. Ему, как герою и обличителю ереси, предлагали возглавить его.

Вечером он принёс мне ответ, который написал на обороте императорского указа. Прошение об отставке.

— Мой долг здесь, — сказал он просто, глядя на исцелённую, дышащую миром землю Приграничья. — Орден прогнил, и я больше не хочу быть его частью. Я хочу защищать то, что имеет смысл.

Он не сказал, что остаётся ради меня, но я это знала. И в тот момент лёд в моей груди впервые за двадцать лет, кажется, тихонько треснул.

Он остался. Он больше не носил свой чёрный мундир, сменив его на простую рубаху и штаны. Он помогал мне в хозяйстве: починил ограду, учил мальчишек фехтовать, часами бродил по границе, оберегая её покой. Он стал хранителем этой земли.

Филин

Мой мир — это свист ветра в перьях, острота взгляда кречета, умный блеск в глазах сойки. Мой язык — это щелчки, крики, трели. Люди много говорят, но ветер уносит их слова, а птица летит, куда ей велено. Вся моя жизнь прошла под небом, и я научился читать его лучше, чем любую книгу.

После той битвы, когда хозяйка с губернатором сломали хребет Разлому, воздух изменился. Я это первым почуял, ещё до того, как остальные заметили. Ветер перестал нести с севера тошнотворный запах гнили и страха, от которого у птенцов в гнёздах замирали сердца. Он стал пахнуть, как и положено чистому воздуху, талым снегом, прелой лесной листвой и смолой. Мои сойки, что пережили бой, затихнув в голубятне, стали громче и чище петь. Из их трелей ушла тревожная нотка, которую я слышал последние годы.

Я занялся своим делом: лечил раненых птиц, чинил вольеры, что посекло осколками магии и льда, и ждал, когда всё уляжется. Когда жизнь войдёт в свою колею, как река в старое русло после половодья.

А потом на взмыленной лошади, в форме имперского курьера приехал он. Я как раз латал крышу на башне, менял сгнившие доски и сверху видел всё как на ладони. Он не к главному входу поскакал, а прямо к моей голубятне, спешился и, задрав голову, крикнул голосом, привыкшим командовать:

— Филина, мастера-птичника, кличут!

Я, не спеша, спустился, подивившись про себя, что он назвал меня «мастером». Давно уже меня так никто не называл, заменив гордое обращение на «старика, птичника». Сердце колотилось ровно, привычно, как крылья голубя в долгом полёте. За свои семь десятков лет я всякого навидался. Курьер протянул мне тяжёлый, из дорогой кожи, тубус с личной печатью главы имперской канцелярии.

— Вам, мастер. Лично в руки. Приказ ждать ответа.

Я сломал сургучную печать. Руки не дрожали, я этого не позволяю, но пальцы стали непослушными, деревянными, будто на морозе. Внутри лежала плотная гербовая бумага, с казённым, до тошноты знакомым шрифтом. Но слова… слова были уже другими.