Книга Избранная, страница 139 – Юлия Белова

Вошла Нина.

Лицо её было хмурым, а в глазах — тень беспокойства. Она остановилась перед столом, сложила руки перед собой и тихо произнесла:

— Повитуха подтвердила беременность Амалии.

Анна подняла взгляд от бумаг. В её лице — ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая складка между бровей.

— Почему девушку осматривала не лекарь? — спросила она, голос звучал ровно, почти равнодушно.

В стенах гарема, где каждый шаг, каждый взгляд и каждое слово подчинялись незыблемым правилам, существовал особый закон — жестокий и неизбежный, как сама судьба. Лишь одному мужчине‑лекарю дозволялось прикасаться к обитательницам этого золотого заточения.

Выбор падал на одного из многих — словно жребий, брошенный богами. Его отбирали с тщанием ювелира, оценивающего драгоценный камень. Затем начиналась особая выучка: не просто искусство врачевания, но тайные знания о женской природе, умение распознать первые признаки зарождения новой жизни, мастерство принятия родов, бережное ведение беременности.

Он трудился бок о бок с повитухой — но их роли были различны. Повитуха владела лишь искусством рождения, тогда как лекарь держал в своих руках все нити женского здоровья: от детских хворей до недугов преклонных лет.

Почести сыпались на него, как золотые монеты: жалование вдвое выше обычного, почтительное обращение, особое место за столом. Но за эту благодать требовалось заплатить страшную цену — кастрацию. Лишь лишённый мужской силы мог стать хранителем женских тайн.

Потому и выбирали обычно не юношей, пылающих жизненной силой, а зрелых мужей, уже познавших радость отцовства, оставивших потомство. Они расставались с природной сущностью почти без сожаления — ведь взамен получали почёт, сытую жизнь и власть над болезнями, возможность влиять на судьбы обитательниц гарема.

Но в летописях этого замкнутого мира сияла одна небывалая страница — история Сайса. Он стал единственным исключением за всю историю: мужчиной‑лекарем, сохранившим свою природную сущность. Повелитель Одаш, движимый любовью к своей жене Анне, даровал ему исключительное право лечить её. Это было не просто послабление правил — это было чудо, нарушающее вековые устои.

— Он отбыл из дворца ещё вчера, — пояснила Нина. — Кто‑то из его семьи заболел.

Пауза.

Тишина, наполненная шёпотом пергаментов и треском огня в лампах.

— Что теперь будешь делать? — осторожно спросила Нина, глядя на госпожу.

Анна откинулась на спинку кресла. Пальцы её медленно постукивали по краю стола — размеренно, будто отсчитывая время.

— А что мне делать? — она пожала плечами, и в этом движении не было ни капли тревоги. — Если ребёнок действительно есть, ему ещё предстоит родиться. Не каждая беременность заканчивается хорошо. Мне ли не знать…

Её голос затих, но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли.

Нина не стала спорить.

Она знала: Анна говорит не просто так. За этими словами — боль. Опыт. Память о том дне, когда её собственный ребёнок стал жертвой чужой жестокости.

Но сейчас…

Сейчас Анна смотрела вперёд — холодно, ясно, с той непоколебимой решимостью, что делала её сильнее любых интриг.

— Я не стану ничего предпринимать, — продолжила она тихо, но твёрдо. — Напротив. Я намерена сделать всё, чтобы ребёнок Одаша появился на свет. Здоровый. Живой. И чтобы никто не смог использовать его как оружие.