Книга Рабыня, страница 21 – Юлия Белова

Воспоминание вспыхнуло в сознании — детское, тёплое, почти забытое. Королева Эренсия, укладывая детей спать, всегда рассказывала им истории родного княжества. И сейчас, глядя на причудливый узор, проступивший на коже, Трианна вспомнила именно эту сказку.

Неужели это правда? Неужели боги услышали её? А может это магия?

Но существует ли она на самом деле?

И верно ли называть это магией — или же стоит искать иные слова? Может, это не колдовство, а промысел Божий? Или, напротив, тёмное веяние демонов, шепчущих из бездны?

Ей нет дела до разгадок.

Она дала клятву.

Клятву, которую засвидетельствовали силы, чьи имена не смеют произносить вслух. Клятву, что крепче стали и глубже океана. Отступить — значит предать саму суть своего бытия, разорвать нить, соединяющую её с судьбой.

Она выживет.

Выживет, даже если мир обратится в пепел, если звёзды падут с небес, если время станет зыбким, как туман. Она пройдёт сквозь огонь, сквозь тьму, сквозь ледяные ветры забвения.

И не важно, сколько лет, лун, веков потребуется.

Трианна дождётся.

Дождётся того часа, когда Аджерхан, гордый и непобедимый, начнёт падать — медленно, мучительно, неотвратимо. Когда его империя из золота и лжи рассыплется в прах. Когда каждый камень, воздвигнутый его руками, обратится против него. Когда всё, что он любил, чем дорожил, к чему стремился, — всё это будет отнято, разбито, обращено в ничто.

Она увидит.

Увидит, как гаснет его свет. Как меркнет его слава. Как последний вздох вырывается из его груди — и с ним уходит всё, что когда‑то делало его могущественным.

Клятва дана.

А значит — так и будет.

* * *

Когда женщины вместе с тем самым вакхалийцем вновь переступили порог комнаты, Трианна уже успела привести себя в некое подобие порядка. Она умылась и поела. Длинные волосы, прежде спутанные и грязные, теперь были тщательно расчёсаны, заплетены в тугую косу и перехвачены лентой — безжалостно оторванной от подола платья. Впрочем, оно всё равно было безвозвратно испорчено: багровые пятна крови навсегда впечатались в белую ткань, превратив её в немой свидетель сегодняшних мук.

Вакхалиец окинул взглядом пустые тарелки и что‑то добродушно пробурчал — похоже, остался доволен. Выдав новую, чистую одежду, забрав грязную посуду и испачканную одежду, женщины молча удалились. За ними вышел и он.

Но едва минуло полчаса, двери вновь распахнулись. Трианна невольно сжалась, вся обратившись в слух и страх. Аджерхан… Мысль обожгла, как раскалённое железо. Неужели пришёл за обещанным «развлечением»?

Однако на пороге стоял не он.

— Добрый вечер, принцесса. Или как к вам теперь обращаться? — Гентер Холс усмехнулся, и в его голосе сквозила едкая, почти игривая насмешка.

Он вошёл, неспешно оглядел комнату, будто оценивая её убранство, а затем его взгляд — цепкий, изучающий — остановился на лице Трианны. Она знала, что выглядит ужасно: нос слегка опух, на левой щеке наливался синяк, губы были разбиты. А ещё — правый бок горел огнём, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Ребра… наверняка сломаны.

— М‑да, — протянул Холс, наконец нарушив молчание. Он прошёл через комнату и без приглашения опустился на край кровати рядом с ней.

Его близость — да и само присутствие в этой комнате — заставляли нервы натягиваться, как струны. Трианна попыталась отстраниться, но крепкая мужская рука схватила её за плечо, не позволяя сдвинуться. Она сдавленно охнула, когда пальцы сжались чуть сильнее. А в следующий миг почувствовала горячее, влажное дыхание на своей шее.