Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 36 – Оксана Северина

Качаю головой, но ничего не говорю. Научится, если конец света позволит.

— Спасибо, Кракен.

Дважды меня уговаривать не надо. На сей раз пакет всего один, в нем индейка с овощами. Ну что за божественная еда!..

Наслаждаясь, я жую завтрак культурно и неспешно, как и полагается старшим, но Кракен даже не глядит в мою сторону и не дает мне возможности доказать, что на самом деле я воспитанный человек.

Не общаемся мы и во время обычных для всех людей утренних процедур. Хотя мы не знаем точно, какое сейчас время суток — можем лишь предполагать.

Позже я осматриваю Кракена и обрабатываю зеленкой мелкие, тут и там сохранившиеся на рубцах ранки. Ерунда, они бы зажили и так, но в наших условиях в них могла попасть инфекция. Рисковать нельзя.

Разрисовывая смуглое тело зеленым, я размышляю о том, что за безумие меня посетило, когда я посчитала этого мальчишку мужчиной? Как я могла желать его прикосновений и хотеть касаться его самой? Хотя меня можно простить, я неопытна, а он вон лось какой! Немудрено со взрослым перепутать.

Витая в мыслях, я случайно срываю присохшую корку, и из открывшейся ранки начинает сочиться кровь. Я тут же прижигаю струйку зеленкой, от чего Кракен вздрагивает, а с ним вздрагиваю и я.

— Больно? Извини, я случайно. Сейчас подую, и все пройдет.

Склоняюсь к его груди и набираю полный рот воздуха. Но выдохнуть не успеваю. Кракен сильными пальцами вцепляется в мой подбородок, поднимает мое лицо и смотрит в глаза.

— Давай прекращай это, Детка. Достало.

— Что — это? — Набранный воздух со свистом вырывается из моего рта. Я роняю палочку с зеленкой на колени и хватаюсь за его руку. — Пусти, мне больно!

Но Кракен не слушает и только крепче сжимает пальцы. На коже точно останутся синяки.

— Мамочка мне не нужна. Что за покровительственное отношение? Или мне показалось?..

В глазах Кракена нет и намека на того несчастного и одинокого паренька, каким я его себе нарисовала. Сейчас я вижу, что его глаза очень светлые. Цвет по-прежнему не разобрать, но то, что они светлые — несомненно. Два осколка льда. В них нет тоски, нет жалости — только злость и равнодушие. Мне становится по-настоящему страшно. Я холодею под этим взглядом, и по коже несутся мурашки. Из нас двоих безумна вовсе не я.

Где мой шприц?

— Спрашиваю, мне по-ка-за-лось? — по слогам, как для умственно отсталой, повторяет Кракен, и еще ближе склоняется к моему лицу.

Так близко, что по его дыханию я понимаю, что он тоже ел на завтрак индейку с овощами.

— По-по-казалось… — испуганно бормочу сквозь сжатые челюсти и пытаюсь сдержать готовые брызнуть слезы.

— Ладно. Допустим. Перевязка окончена.

Кракен резко разжимает пальцы, и я, лишившись опоры, опрокидываюсь навзничь, проезжаю локтями по бетонной крошке в попытке удержать равновесие и не смею подняться. Жду, пока Кракен натянет футболку и уберется отсюда. И мне плевать, если в его раны попадет инфекция. Пусть делает, что пожелает, лишь бы держался от меня подальше.

Моя челюсть ноет, локти саднят, но кому жаловаться? Никого вокруг меня нет в целом мире. Я вздыхаю и беру себя в руки. А на что я рассчитывала?

«Да, никто о тебе не позаботится, глупая-глупая Анечка, ты же знала об этом с самого начала. А если и проявит участие, то цена может стать неподъемной. Вот тебе и урок».