Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 20 – Оксана Северина

Все чаще и чаще я напоминаю себе родителей Майки — земля им пухом. Но не в начале, когда она только пропала, а ближе к концу, перед их смертью.

Майкин дом рушился и со страшным скрежетом и грохотом уходил в растрескавшуюся землю. Я с родителями, соседи, какие-то сочувствующие прохожие бегали вокруг, крича от ужаса и бессилия, а тетя Света с дядей Сережей просто стояли в окне и молча смотрели на нас, пока дом не заволокло пылью, и он не исчез.

Они. Просто. Стояли.

Они. Просто. Смотрели.

Такими я их и запомнила — живые мертвецы, безучастные ко всему. И всегда буду помнить. Тогда я их понять не могла, а сейчас понимаю. Они вышли из этой бестолковой игры. Сами.

Но разве я так могу?

В такие моменты я прислушиваюсь к дыханию парня. Он все еще жив. А значит и я жива тоже. Потому что я медсестра.

Тогда я вздыхаю и убираю шприц обратно в карман. Пусть лежит.

— Эй, ты жива там? — врывается в мои мысли слабый хриплый голос.

Я так часто представляла пробуждение незнакомца, столько раз слышала его голос у себя в голове, что мне не верится, что все происходит на самом деле.

— Ты давай не прикидывайся. Я слышу, как ты дышишь. Где мой фонарь?

До меня доносятся шорохи движения и шуршание картона. Они вдруг прерываются стоном и ругательствами.

— Вот дерьмо… Да включи ты уже свет! Темно, как в жопе! — повышает он голос и тут же заходится в приступе надсадного кашля.

Вздрагиваю и инстинктивно в попытке помочь подаюсь вперед, но все еще не встаю. Одно из двух: или я снова в игре, или точно в этот раз помешалась. Я больше склоняюсь ко второму, потому что раненый парень — мой «хороший студент», который ужинал с семьей и заботился о младшей сестренке — просто не мог оказаться таким грубияном.

— Он потух, — отвечаю ему. Теперь я разговариваю с собственной галлюцинацией. Отлично. Дальше что?

— В смысле — потух? Сел, что ли? Ты что, не выключала фонарь? — Парень прокашливается, тяжело и неровно дыша, но ему хватает сил возмущаться.

Хороший признак — с профессиональным удовлетворением отмечаю я.

— Тупица, ты же посадила аккумуляторы! У тебя новые есть? Черт, а это что за фигня? Что ты в меня навтыкала?!

Слышу характерные звуки подавляемой тошноты и понимаю, что он вырвал зонд для кормления. Хорошо, что я уже удалила дренаж из его плевральной полости, иначе даже страшно подумать, что случилось бы, если бы парень и его вырвал.

— Ох, ну и херня…

Я делаю глубокий вдох, затем медленный выдох. На ощупь нахожу флакон с глюкозой, срываю с него крышку и вкладываю парню в руку — пусть запьет. Интересно, почему мой мозг сформировал для галлюцинации именно такую манеру общения? Ту, что раздражает меня в пациентах больше всего. Отголоски воспоминаний о работе? Или это наконец включился инстинкт самосохранения и пытается вытащить меня из пучины апатии? Типа клин клином вышибает.

— Это был зонд для кормления. Не стоило самому его удалять. Я бы вам помогла, — стараюсь быть терпеливой. — А фонарь… Я же не могла в темноте доставать пулю из вашей спины и…

— Мои волосы?! — вопит он, не дослушав. — Моя борода?! Я лысый?!

— Это все ради гигиены…

— Идиотка! Мигом зажгла чертов свет!

— Как… зажечь? — не понимаю я и мысленно обращаюсь внутрь себя.

Может, у меня на подкорке что-то хранится, какая-то информация, которую я знаю, но не могу уловить? И сейчас устами галлюцинации мой мозг предлагает какой-то выход? Только какой? Нет, это вряд ли. Если бы существовала возможность включить свет, я бы уже давно ею воспользовалась.