Книга Минута до Бруклина, страница 265 – Марк Алонский

— Когда-то я ничего не хотел, кроме того, что происходит сейчас. Может, до сих пор не хочу. Я жил мыслями о тебе из года в год, Ева. Ты не знала, но я стоял у твоего дома, чтобы хоть на свет из твоего окна посмотреть. Хоть мельком увидеть твою тень. Сейчас я озвучиваю это и, черт возьми, что это за степень обожания?.. Это болезненная зависимость. Наверное, мне повезло, что я стал музыкантом. Мое помешательство стало историей про созидание, а не разрушение. Все мои песни, концерты, огрубевшие от игры пальцы, все это — только ради тебя и во имя тебя.

Зеленый пылающий взгляд Евы вдруг потух. Ее руки безвольно опустились вдоль тела, словно она была не в силах удержать это мгновение. Яростная страсть покинула нас одновременно, вместо нее я ощутил тепло, выбравшее своим эпицентром горло. Я сглотнул, и это тепло разнеслось по животу, по рукам и ногам, эта была чистейшая эссенция нежности, это были апрельские лучи солнца, намеренно заблудившиеся в лабиринтах моего тела.

Мне хотелось зажмуриться. Слезы, застывшие в уголках глаз Евы, сверкали, как снег на солнце.

(Салем-из-прошлого, я завидую тебе еще сильнее. тебе еще только предстоит увидеть, КАК она будет смотреть на тебя)

(неужели этот взгляд адресован мне?..)

(скажи мне, Ева, как очеловечить тебя? как ЧЕЛОВЕК может смотреть ВОТ ТАК?)

— Мои песни никогда не будут звучать достаточно хорошо. Никогда в полной мере не передадут мои чувства к тебе. Может, только их крошечную часть.

— Не считаю так.

— И все же. Все, что я написал, — о тебе. Чтобы признаться, чтобы отречься, чтобы снова обрести. Это не совершенный текст, не идеальная музыка. Но каждый раз, когда я выходил на сцену, я так отчаянно желал, чтобы ТЫ хоть что-то почувствовала.

Ева взяла мои руки в свои, поднесла к губам и медленно поцеловала каждый палец. Я вздрагивал от этой беззащитной нежности, а солнечные зайчики внутри меня метались по лабиринтам, поджигая все, что могло гореть. И каждой моей составляющей полагалась табличка: «Осторожно, огнеопасно!»

Мы поднялись с пола, не отрываясь друг от друга. Ева разучилась дышать, оставшись без одежды. Научилась снова, когда я прижал ее к себе, тонкую, пламенную. Она была раскаленней, чем я сам, меня обжег контакт кожа к коже. Казалось, что пожары внутри меня были детским костерком в сравнении с тем, что бушевало внутри нее.

Это было так восхитительно.

Наша кожа покрылась мелкой испариной, когда мы оказались на кровати. Наши лица были предельно близко, и мы дышали вразлад, словно воздуха хватало только на одного и приходилось ждать своей очереди. Ева закрыла глаза, и я был благодарен ей за это, потому что, уверен, непременно ослеп бы от их сияния.

— Мы были пленниками надежды, — сбивчиво говорила Ева, судорожно цепляясь за мою спину, двигаясь со мной в такт. — Поиск совершенства и надежда — игрушки дьявола. Я… Хочу примирить нас с этой тоской… Я уверена, что мы сможем. Мой Бог зовет, Салем, но я выбираю идти с тобой.

Потом она вдруг обхватила мое лицо ладонями и спросила:

— Это может быть игрой в одного. Ты останешься рядом, даже если решишь отречься от меня. Для моего пути будет достаточно лишь твоего образа. Я выбираю идти с тобой, а что выбираешь ты?

Я смотрел ей в глаза, не находя человеческих слов для ответа. Ее зрачки были огромными, вокруг них плескался зеленый океан. Я отражался в этих глазах тысячи раз в тысячах жизней. Мне открылась эта истина, открылись все истины. Снова. Я должен буду забыть их, как только момент будет утрачен. Но сейчас я все понимал, все осознавал. И бесконечно любил ЕЕ.