Книга Минута до Бруклина, страница 264 – Марк Алонский

— Конечно. Уже простила.

— И тебя ничего не гложет?

Я разжал тиски-объятия. Ева недолго посидела, задумавшись, а потом, как ни в чем не бывало залезла мне на колени.

— Гложет. Определенно. Мне тоже предстоит работа. Но сейчас мне хочется думать, что нет ничего за пределами этого номера. Хочется думать, что вселенная схлопнулась, есть только ты и я. Ни прошлого, ни будущего. Только я на твоих коленях, только ты, смотрящий на меня снизу вверх.

Я не успел ни о чем подумать прежде, чем Ева сама поцеловала меня — жадно, горячо, с отчаянным напором. Так, пожалуй, и должны целоваться в самый последний раз.

Все во мне разрывалось. Та часть меня, что продолжала цепляться за ослабевшие злость и гордость, рвалась именно к этому — к точке, к финалу, к избавлению. Но каждый вдох и выдох Евы, каждая секунда близости врывались в меня и распалили, не давая насыщения. Я хотел конца и хотел бесконечности. И если я и был готов к тому, чтобы отпустить Еву навсегда, то мои руки держали ее так крепко, как не цеплялись бы за саму жизнь.

Я кусал ее губы, а потом целовал едва-едва, извиняясь за причиненную боль. Стискивал плечи и бедра, желая, чтобы они сломались под моим напором, одновременно боясь навредить этому тончайшему из искусств. Ева не оставалась в долгу и вторила мне во всем: впивалась в мою пылающую кожу ногтями, отмечая жгучими полосами царапин, и примирительно жалась щекой к моему виску, когда я с осторожностью, перечеркивающей грубость секундной давности, накрывал губами дрожащий пульс на ее шее.

Мы целовали и терзали друг друга молча, выдавая себя только резкими выдохами через стиснутые зубы. Ощущения этой молчаливой покорности сводили меня с ума. Я грубо запрокидывал голову Евы назад, сжимая ее мягкие волосы в кулаке, и тут же, раскаявшись, прятал свое лицо в ее ключицах. Я проникался беспредельной нежностью, целовал тонкую шею самими кроткими поцелуями, а потом все растворялось в ядовитой ревности, когда подробности письма Евы или воспоминания вдруг возникали перед глазами. Тогда моя нежность рассеивалась, как утренний туман, и шея Евы покрывалась алыми отметинами.

В отместку Ева отпихивала меня от себя, смотрела обжигающим, словно пощечина, взглядом. Она нависала надо мной, заставляя откинуться назад и упереться в пол руками, и тогда я видел, как все ее тело сотрясает мелкой дрожью от гнева. И когда вместо того, чтобы дать выход своей злости, Ева обхватывает мое лицо ладонями и покрывала его самыми нежными поцелуями, тогда я чувствовал, что гнев вокруг и внутри нас гаснет с шипением, как костер под дождем. Я расслаблялся, прижал ее ближе к себе, и тогда она тут же, движимая какой-то собственной яростной мыслью, сдавливала мою шею.

Когда мы снова схлестнулись взглядами, Ева, разгоряченная, демоническая, первая нарушила молчание:

— Я слышу, как ты думаешь, — ее пальцы путались в волосах на моем затылке. — Ты думаешь очень громко.

— Я пытаюсь осознать, что ты снова в моих руках, — хрипло отвечал я. — Мне хочется задушить тебя, а потом прикончить себя выстрелом в упор. И мне хочется остаться в этом моменте навсегда, угрожать тебе в пустую, трепать твое тело и нервы, проверяя, как далеко мы можем зайти, зная, что в финале этой игры проигравших не будет.

Ева слушала внимательно, сощурив глаза. Я подбирал каждое сказанное слово.