Книга Минута до Бруклина, страница 261 – Марк Алонский

— Мы поговорим? — спросил я.

— Конечно, — ответила Ева, не отрываясь от экрана. — Говори.

Я поперхнулся.

— Разве не ты хотела поговорить со мной? Я о письме.

Ева промолчала. Я развел руками в замешательстве.

— Разве ты не хотела видеть меня?

— Хотела и хочу.

— Тогда…

— Я не знаю, что сказать тебе сейчас. — Она закрыла глаза, и рука с пультом безвольно опустилась вдоль ее тела. — Я чувствую, как ты злишься. Кажется, что я не смогу погасить это чувство словами. Только распалю еще больше.

— Думаешь, что…

— Думаю, что ты имеешь полное право злиться сейчас. Имеешь право злиться всю жизнь.

Я кивнул — скорее самому себе, чем ей. Спина нашла опору в стене, и я сполз по ней. Ева, наконец, открыла глаза и повернулась в мою сторону.

— Мне невыносимо, — медленно произнес я. — Невыносимо сейчас сидеть здесь и думать обо всем, что тебе пришлось пережить. О людях, которые смели прикасаться к тебе. Ты была для меня идеалом, тем самым недостижимым совершенством. Теперь я знаю… Знаю, какая ты. И это знание не складывается, не вписывается в мою картину мира. Я не могу срастить ЭТО с твоим образом, с которым я прожил столько лет.

— Легко любить совершенство, да? — спросила Ева с улыбкой, выбивающей из моих легких весь воздух. — И теперь, когда у меня настолько ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ лицо и история, что ты чувствуешь?

— Мне невыносимо, — снова повторил я совсем тихо, не найдя ничего другого.

Ева кивнула несколько раз, так же, как я — скорее собственным выводам, чем моим словам. Потом опустилась на пол, оперевшись на руки позади себя. Мы смотрели друг другу прямо в глаза, и все мои чувства к НЕЙ накалились до такого предела, что я должен был расплавиться немедленно, как пластмассовая игрушка, брошенная в костер.

— Ты соткал мою личность из своей печали. Ты совсем не знаешь меня.

— Что?

— За что ты любишь меня, Салем? — спросила Ева, задрав подбородок.

Она как будто бросала мне вызов. Как будто хотела вступить в спор с моими чувствами.

— Я люблю тебя, потому что так чувствую. Тебя чувствую. Или чувствовал. Я…

— Если ты чувствуешь меня, то почему бруклинские истории из моей биографии тебя так шокировали?

— Ты издеваешься?

— Нет, я хочу услышать ответ. Ты чувствовал меня, но не мог вообразить, что я могу кричать за твоей спиной, что мне никто не нужен? Ты знал, что я не могу поступать так, как написано в моем письме? Ты настолько хорошо знал меня, что эта информация не вписалась в твою реальность? Так?

Я почувствовал, что моя голова, словно игрушка на приборной панели, качается из стороны в сторону. А еще, что по моему подбородку текут горячие слезы.

Ева не отводила от меня полный ярости взгляд.

— Ты меня выдумал.

(Боже)

— Я…

— Почему ты приехал?

— Я хотел…

— Хотел сделать мне больно?

— Черт, — я бешено потер руками свое мокрое лицо. — Черт, да. Я хотел, чтобы ты почувствовала себя ужасно. Боже, Ева, я так хотел сделать тебе больно.

Стена между нами так разрослась, что ее верхушка скрылась за облаками. Мне казалось, что через стену переброшена тонкая нить, готовая вот-вот порваться от новой порции жалящей искренности.

— Я хотел сделать тебе больно, — повторил я шепотом.

И тут Ева тоже заплакала. Беззвучно. Страшно.

— Для этого тебе достаточно смотреть на меня так, как ты смотришь сейчас.