Книга Минута до Бруклина, страница 192 – Марк Алонский

Нужно было только найти правильные слова.

Тишина звенела. Ева стояла, прислонившись спиной к дверному косяку, и то опускала глаза в пол, то принималась разглаживать несуществующие складки на водолазке, то прожигала меня взглядом в упор. Мысль в моей голове распадалась на десятки новых, принимала совершенно безумные формы. Я нащупывал нужную фразу, но она, почувствовав мое внимание, рассыпалась песчинками и собиралась во что-то новое, словно отражаясь в стеклах калейдоскопа.

В полнейшем ступоре, переполненный до краев эмоциями, я стоял, открывая и закрывая рот. Это могло бы быть смешно, если бы не повисшее в комнате напряжение, ощущаемое физически не одним мной. Ева тоже нервничала, тоже не улыбалась, тоже отвечала тишине тишиной.

А потом она вдруг шумно вдохнула и на выдохе, медленно-медленно, произнесла:

— Прости меня.

Было совершенно не важно сейчас, за что конкретно она извинялась. Сам смысл слов не играл никакого значения. Скажи Ева мне сейчас «спокойной ночи» тем же тоном, это все равно было бы логично и правильно.

Я снова подошел к ней, намереваясь обнять. И снова она сама подалась навстречу, уткнулась лбом мне в грудь. Я обнял ее так бережно, словно она была тончайшим произведением искусства.

(нет, не словно. так и было)

Я уткнулся носом в ее волосы. Вдохнул.

Стал невесомым.

Все вопросы без ответов распались на отдельные буквы и слоги, которые я никак не мог соединить вместе. Они перемешались в моей голове, шатались, как пьяные.

Мне стало так легко без этих вопросов. Я был больше, чем счастлив. Я был на своем месте, я был собой, я был с ней.

Я сделал еще один глубокий вдох. Запах, заполнивший меня, был уколом анестезии прямо в сердце.

В мире не осталось боли, а у меня не было прошлого. Было только СЕЙЧАС, наполненное ощущением ее тела в моих руках.

— Ты запер дверь? — спросила Ева.

Я не помнил. Но вопрос резанул меня и слегка отрезвил.

(это действительно то, что волнует тебя сейчас?)

Пьяные буквы поспешили скинуть наваждение и выстроились в тот самый вопрос, которым я изводил себя все эти годы.

— Не помню. Почему ты не писала мне?

Ева ненадолго замерла.

— Я расскажу тебе, — тихо ответила она. — Я очень постараюсь рассказать. Дай мне немного времени.

Я поморщился от этой фразы.

Ожидание уже давно стало моим проклятием. Ожидание — это десятый круг ада.

— Кофе?

— Да, с удовольствием.

— Закрой дверь на замок, пожалуйста.

Я нехотя разжал руки, проверил, запер ли я дверь, и проследовал за Евой на кухню. Мне хотелось держать ее хотя бы за руку, мои оголенные чувства нуждались в тактильности, как тяжелый рок нуждается в дисторшне.

— Ты с сахаром?.. Ты с парнями просто повсюду. Проходишь мимо клуба — оттуда ваша музыка, включаешь телик — обязательно попадешь на клип.

— Правда?.. Я, если честно, думал, что ты ничего не видела и не слышала.

— Шутишь? — Ева отвлеклась от приготовления кофе и повернулась ко мне, улыбаясь. — Только глухой не слышал. Как тебе происходящее? Расскажи мне все! Ты так хотел донести свою музыку…

— Мне до сих пор не верится, что всем этим людям, — я описал в воздухе небольшой круг рукой, неуклюже приземляясь на стул, — реально есть дело до происходящего. Когда я вижу, сколько народа собралось нас послушать, мне кажется, что их сюда заманили под предлогом выступления Bon Jovi.