Книга Минута до Бруклина, страница 12 – Марк Алонский

Я провалился в сон и снова увидел пожар. Он был везде, я хотел бежать, но ноги опять вросли в землю. Я не мог пошевелиться, но мне казалось, что рукой я крепко сжимаю гриф гитары.

Я сгорел вместе с ней.

* * *

Прозвенел будильник. Я первым ушел в ванную, а когда вернулся, застал брата, сидящим на кровати с гитарой на коленях.

— Знаешь, что делают рок-звезды?

— Хиты.

— Они раздают автографы, — Ник приподнял гитару, продемонстрировав закорючку, оставленную на корпусе. — Теперь она именная. Ты тоже поставь.

— Не вижу смысла, — отозвался я, но послушно взял маркер и расписался на гитаре.

Рассматривая сделанное, я подумал, что у Ника даже подпись была какая-то позитивная. А моя — угловатая и нервная.

* * *

Я стал жить в предвкушении возвращения брата домой. Каждый раз, когда он приходил с улицы, я вскакивал к нему навстречу и спрашивал: «Ну что?!»

Крайний, по рассказам Ника, то гитару забывал, то вовсе не появлялся в компании. Но спустя пару недель долгожданный момент настал. Брат зашел в комнату, светясь так, что я сразу все понял.

Ник научился четырем аккордам.

Am, C, Dm, G.

Крайний просил передать, что это основа всего.

Мы пробовали ставить аккорды по очереди — пальцы гнулись с трудом и не до конца зажимали струны. Гитара дребезжала, но, когда из нее вдруг получалось извлечь чистый звук, мы были в восторге.

Потом Ник выучил два вида боя по струнам — с ударами по ним и без.

Вниз-вверх-удар по струнам.

Или просто вниз-вверх-вниз-вверх.

Это мы освоили быстро и стали экспериментировать: если дать два раза вверх и только один вниз — звучание становилось интереснее. Можно изменять длину пауз, силу ударов по струнам. А если добавить к этому разную скорость игры — уже вырисовывается совсем другая мелодия.

Через месяц Ник научился играть перебором, я не отставал. Перебор стал моим любимым стилем игры: он позволял извлекать каждый звук в отдельности. Мне нравилось слушать эти звуки, и я извлекал их в тысячах вариаций.

Когда брата не было дома, я играл почти постоянно, но только в дневное время. Стоило первому гостю Доллис переступить порог нашего дома, я сразу прятал гитару под кровать и заставлял ее книгами и коробками. Все-таки на руку было то, что гитара звучала так тихо — тетка вообще не догадывалась, чем я занимаюсь.

Так продолжалось изо дня в день: я играл, прятал гитару, залезал на чердак и там думал о гитаре. Играть мне хотелось всегда, но я был предельно осторожен, за инструмент я боялся не меньше, чем за рыжую тетрадь. Вообще, я постоянно чего-то боялся.

Кажется, страх вкупе с грустью были моим основанием. Позвоночником. К нему крепились умение сочинять, ощущение мира и все мои комплексы.

Грусть и страх давно стали двигателем тех эмоций, которые я превращал в стихи и музыку. Я боялся быть непонятым Ником, мне постоянно казалось, что он не прочувствует написанное, если я не доведу начатое до идеала. Я перечитывал песни раз за разом, ища в них изъяны. Раз за разом переделывал те простенькие мелодии, на написание которых был способен, стремясь хоть отдаленно передать то неоформленное совершенство, зудящее в голове.

(страшно быть непонятым. зачем мне быть понятым?)

Я писал песни и не имел права облажаться по завершении каждой — так я считал. Почему?

Вопросы без ответов, страхи и мечты привели к тому, что за три месяца практики я стал чувствовать инструмент — по-другому не назовешь. У Ника получалось играть ничуть не хуже. Это меня поражало — брат брал гитару в руки гораздо реже меня, но играли мы на одном уровне.