Книга Минута до Бруклина, страница 119 – Марк Алонский

Один раз мимо прошли Бен и Райли, которых я практически не видел последние месяцы, потому что не появлялся в школе. Я не ожидал встречу с ними, и еще неделю после я ждал Луироса. Но он не объявился.

Когда дневная репетиция перетекала в вечернюю, толпа вокруг становилась густой. Через месяц я свыкся с ее присутствием и научился абстрагироваться, Ник и Аарон вели себя так же: словно втроем в гараже мы устраиваем скучную плановую репетицию, а не выступаем перед толпой.

Толпа любила нашу музыку. Когда «Психопатия» была готова, она начала разрывать.

Через пару дней после ее первого отыгрыша зрители вокруг кричали со мной с первых же строк, кричали, что «любят себя больше, чем Христа», и это было ВАУ.

Аарон звал нас с Ником к себе каждый день, если не репетировал с двумя другими бандами. Для меня это было лучшим показателем, что он продолжал верить в удачу с «Эхоловом».

* * *

После одного из таких «гаражных концертов» мы отмечали тройной день рождения. В этот день родились три моих лучших друга на этот вечер, чьи имена я так и не запомнил.

Сегодня я позволил себе то, на что никогда бы не решился трезвым, — залез в кресло Евы. Забрался в него с ногами, как это делала она, и покидал его только чтобы отлить.

Я впервые видел гараж Аарона с этого ракурса. Все пили и веселились, и я тоже напивался, но почти не участвовал в разговорах. Я представлял, как выглядел в ЕЕ глазах, когда ОНА еще была здесь. Вспоминал, как ОНА сидела, уткнувшись в очередной рисунок. Как изредка поднимала глаза.

Общая суматоха и поток алкоголя были фоном. Я вжимался в мягкую спинку кресла всем телом, думал, что ОНА больше никогда, НИКОГДА не вернется сюда, и мне хотелось хохотать и плакать.

Я напился так, что провалился в полудрему в этом кресле.

Вокруг моей головы мельтешили обрывки бессмысленных диалогов. Меня всего жгло дешевое пойло и осознание того, что Ева больше никогда не окажется здесь, и кто угодно сможет посмотреть репетицию, сидя в ЕЕ кресле. Кто угодно, но только не она.

Вокруг все болтали, смеялись, без конца курили. Происходящее крутилось водоворотом, я не мог открыть глаза.

— …ты же не знаешь, какой ад…

— …мне не важно, главное, чтобы…

Бессмысленные, ненужные, глупые слова, зачем-то связанные между собой в предложения. Зачем вообще говорить, если эти слова не о НЕЙ? Зачем звукам разрезать пространство, если они не хотят ничего до НЕЕ донести?

— …если бы я захотел…

— …мы все были очень смышлеными, пока не выросли…

(зачем вы разговариваете, зачем, зачем, зачем???)

(сколько бы вас тут не было, вы не переговорите голоса у меня в голове)

Мне очень хотелось расплакаться, но я смог только уснуть.

Мэйсон, как и все «мужья» Доллис до него, пробыл адекватным совсем недолго. Первый раз тетка получила от него за свой поганый язык, а потом он начал колотить ее за все подряд. За закончившуюся выпивку, плохое настроение, даже за Мышь, не вовремя пробежавшую под ногами.

Тетка постоянно была в синяках. Мейсон был особенным в том плане, что никогда не бил ее по лицу. Доллис не снимала синего халата, но я видел следы от пальцев на ее шее и синяки на руках. Мне не было ее жаль.

Первое время после возвращения из больницы, куда ее увезли на скорой, тетка даже казалась моложе своих лет. Эффект от врачевания быстро захлебнулся. Доллис выглядела откровенно плохо. Если мне случалось столкнуться с ней ночью, то в полумраке работающего телевизора она напоминала ходячий труп. Тетка стала странно передвигаться, сильно выгибалась в пояснице, выпятив живот. Руки и ноги были похожи на тонкие ветки, а кожа на шее стала дряблой, как у старухи.