Книга Соседи. Книга 2, страница 188 – Катерина Драгомирова

Юля и бровью не повела: доводы Надежды звучали для нее неубедительно, и выражение лица подтверждало данный вывод лучше любых слов. Острый подбородок взлетел вверх, а губы, прежде чем вновь разомкнуться и продолжить извергать потоки ереси, сложились в тонкую линию.

— А еще мне кажется… Нет, не кажется, я вижу, что вы ничего не понимаете, Надежда Александровна, – безапелляционным тоном озвучила она написанные на ее же лбу мысли. – Неудивительно, что Уля не желает ничем с вами делиться. Вы продолжаете ее давить. Уничтожаете своей позицией, вместо того чтобы поддержать. И не смотрите на меня так, я давно вас не боюсь. А про вашу дочь вам все равно больше никто не расскажет, так что слушайте. Вы сами этого захотели.

Рот открылся, хватил воздуха и закрылся: Надежде катастрофически не хватало кислорода и внутреннего спокойствия, нутро клокотало в беспомощном негодовании. От того, чтобы обрушить на пустую блондинистую голову гневную отповедь, удерживало лишь одно, только-только озвученное. Об Ульяне кроме Юли и впрямь больше никто не расскажет. Надежда действительно оказалась зависима от какой-то соплячки. Попала в западню.

— Юля, да что тут понимать?.. – вдавливая пальцы в виски, устало простонала Надя. – Ну что?.. Дружба – это одно, а вот это… Это дурь! Обоюдная! Егор – он… Он не способен на отношения. В кои-то веки поступил правильно, решив не пудрить ей мозги!

По отштукатуренному лицу поползла презрительная ухмылка.

— Вы так уверены, что знаете его причины? Я не знаю, а у меня парень с ним общается. Общался, пока он не исчез… Она толком не знает, а вам-то откуда известно? Вы вместе их видели? А я видела. Сколько они вдвоем прошли, вы вообще в курсе? Бьюсь о заклад, что нет. А вот я уже в курсе. Так что не судите и не будете судимы, как сейчас. Егор для нее всю жизнь значил больше, чем все. И если до вас, Надежда Александровна, все никак не дойдет, если вы считаете ее чувства дурью, а горе необоснованным, то извините, но мне с вами обсуждать больше нечего.

Маленькая кисть ухватилась за сумочку, а в следующую секунду Юля вскочила, показывая, что не желает здесь больше задерживаться.

— Юля, как ты со мной разго…

— Да вот так! – сверкая глазами с высоты своего роста, перебила она. – Мне очень жаль, что родной мне человек не видит понимания от собственной матери. Что ей некому выплакаться и она вынуждена держать все в себе. Потому что от вас услышит только одно: «Будет другой». А больше ничего! И если честно, я поддерживаю ее в стремлении свалить отсюда к чертовой матери. Здесь она задыхается. И вы причастны к этому напрямую, Надежда Александровна! Вы в этом виноваты! Вы.

«Напрямую… И ведь… Да нет…»

— Ты что же, хочешь сказать, что я плохая мать? – просипела Надежда, ощущая прострелы в висках. Голова отказывалась принимать Юлины обвинения, а сердце с ними нехотя соглашалось. Сейчас все в ее семье могло бы быть совсем иначе, если бы упорное желание оградить дочь от беды в очередной раз не подтолкнуло ее к разговору с Егором.

Ответ на заданный Юле вопрос без труда читался в почерневшем, блестевшем яростью взгляде, надменно вздернутом подбородке и саркастичной усмешке, проступившей сквозь сжатые челюсти. «Да». Еще мгновение – и Юли простыл след.

* * *

Раньше пятнице Ульяна радовалась, а теперь только расстраивается. Завтра суббота, мама осядет дома, а значит, гнетущая обстановка гарантирована. Другой атмосфера здесь давно не бывала, но вчера ситуация усугубилась. Мать задержалась с работы, а домой пришла расстроенная, или потерянная, или все вместе – в собственном коматозе Уля не смогла распознать тонких настроек ее состояния. Окликнула с порога и на голос тут же огорошила внезапным: «Ульяна, скажи, ты считаешь, я плохая мать?» И так это звучало… Все дело ведь в интонации. Подобные заявления Уля слышала в мамином исполнении и раньше, однако же раньше мама не спрашивала, а утверждала, и делалось это с очевидной целью надавить каблуком на горло совести и заставить тут же пожалеть о недостойном любящей дочери поведении. А вчера в высоком голосе родительницы явственно слышались растерянность и словно бы смирение. Звучало так, будто она уже приняла данное утверждение как непреложный факт, и теперь лишь от ответа Ули зависело, будет ли вколочен последний гвоздь в крышку гроба прежних представлений о себе. Но самое страшное, что Ульяне оказалось нечего сказать. Она не слышала в себе ни возражений, ни согласия, ни ярого желания горячо убедить в обратном – совсем ничего. От макушки до пят ее заполняла безбрежная зябкая пустота, она была зияющая бездонная дыра, а мысли о том, как упрямое молчание скажется на маме, не вызывали в душе и сотой части отклика, который могли бы. Вот что действительно пугало: зловещее внутреннее безмолвие. Уля ощущала себя запрограммированным на выполнение элементарных задач, лишенным чувств, потребностей и желаний, работающим на пяти оставшихся процентах заряда роботом.