Книга Соседи. Книга 2, страница 166 – Катерина Драгомирова

Онемевшие пальцы с пятой попытки отстучали по клавиатуре: «Тогда до вечера:) Я ужасно соскучилась». Текст улетел, а Уля, зажмурившись, обхватила себя руками и оцепенела. Все еще пыталась надеяться, верить в лучшее, еще ждала, но пойманное в ледяные тиски, сжавшееся в крохотный комочек сердце отказывалось утешаться иллюзиями. Знало уже, что не увидит того ответа. У них не получилось. Не вышло.

10:50. От кого: Егор: Хорошего полета.

* * *

Как домой попала, не помнит. Почти ничего не помнит. Мало.

…Что Москва встретила десятком оттенков серого и накрапывающим дождем. Активированный на посадке телефон равнодушно уведомил о трех сообщениях: от Юли, мамы и отца. Все с одной и той же просьбой сообщить о прилете. От него – совсем-совсем ничего, круглый ноль.

…Что из такси звонила бабушке и отвратительно фальшиво изображала развеселую беспечную внучку. А после, упершись лбом в стылое стекло, смотрела в окно и ничего перед собой не видела. Что таксист оставил попытки вытянуть из своей пассажирки хоть слово. Язык не ворочался, обращения к себе не воспринимались: внутри замкнуло, силы вытекли из нее вместе с последней надеждой, оставив полой.

…Что было холодно.

…Что «Ямахи» во дворе не обнаружилось, а за его дверью затаилась отдающая по мозгам тишина. Как, впрочем, и за ее. Удивляться было нечему: в разгар среды мама в институте, у нее шесть пар, научная работа, а значит, ранее восьми вечера дома ее не ждать. А Юлька вышла в офис, не рванешь к ней за утешением. Одно спасение – Коржик. Помнит Коржика. Жалобно мяукнув, кот уже на пороге упал под ноги – и все, и по пятам, и больше ни на шаг, пока она, не находя себе места, бессистемно шарахалась по квартире привидением.

…Что устала бояться молча, устала держать себя в узде. Рухнула на кровать, зажмурилась, и истерика прорвалась наружу, выжигая остатки живого.

Больше ничего. Морду Коржа у самого лица, отчаянную вибрацию хрупкого кошачьего тельца, щекотные усы и непрестанно тыкающийся в горящие веки холодный, мокрый нос. Пустоту, которой обратилась.

Холодно.

После – опять. Никак не желающий рассеиваться туман… Бледное закатное небо сквозь щелочки опухших век, звон связки ключей в коридоре. Смутно помнит, как, сшибая углы, вылетала на звук в чем была. Как распахнула дверь и изваянием застыла на пороге, не в состоянии осознать картину, что предельно ясно видели глаза. Как наотрез отказывалась им верить… Обрывки диалога и собственные тщетные попытки стереть гримасу отчаяния с пылающего лица. Простуженно-сиплое: «А где Егор?» Как засасывало в черную дыру.

— …Квартиру снял… Ключи отдал… Миша.

…И свое зацикленное, глупое, звучащее глухим, бессмысленным рефреном откуда-то издалека:

— Где Егор?..

Не доходило до нее, не хотело доходить, не могло осесть и уложиться в липкой, вязкой манной каше, в которую в одночасье превратился мозг. Сердце заявило категоричный протест против невыносимой пытки и остановило ход.

— Не знаю. Где-то… Не отчитывался.

Миша… Как с угрожающей скоростью приближался пол. Как, опершись плечом о косяк и глядя сквозь этого человека, упрямо выстаивала… Непонятно зачем.

Беспокойное:

— А вы ему кто?

Голос еще помнит. Явно занервничал этот Миша, наблюдая реакцию незнакомой зареванной девахи. Два валика вместо глаз и красные пятна на лице, без всяких сомнений, обратили ее страшилой. Набитым лезущими из-под кожи иголками Страшилой^[38]. Помнит, как плевать на все было. Из нее словно изъяли саму сущность, саму жизнь, душу, нашпиговав кожано-костяной мешок иглами и соломой. Начни кто в эти секунды нож ей под ребра всаживать, может, и не заметила бы.