Онлайн книга «Соседи. Книга 2»
|
За минувший день тревога успела ее сжечь… Не зря же вокруг твердят, что отношения не выдерживают испытания расстоянием. Да, всего полмесяца. Но и их паре без году неделя – четыре дня, если уж совсем точно. Смех один, а не срок. А вдруг за эти полмесяца порознь он успеет остыть? Зачем он удалил те голосовые? Не вернуться к ним теперь, не переслушать. В мозгу назойливой мухой жужжат слова, раз за разом бьющие наотмашь: «Не умею доверять. Избегаю близких отношений. Пользуюсь людьми, даю пользоваться собой – и адьос». Уля пытается от них отмахнуться, но они возвращаются тем чаще, чем ближе час разлуки. Но ведь он говорил еще кучу, кучу всего: о страхах, которые жрут; о людях, которые имеют значение в жизни. О случайных связях, которых больше не хочет. Она не помнит! Не помнит формулировки дословно, потому что к концу его монолога уже не соображала вообще ни черта, потому что к той минуте успела умереть. Сердце перестало реагировать на удары вонзающегося клинка, отзываясь лишь на самые глубокие, самые болезненные. «А меня за что любить? Такого? Не знаю». На такие, как этот. Желание восполнить ему все, чего он так долго был лишен, чего в своей жизни не видел, может, никогда, необоримо, распирает изнутри и уже разрывает. Четыре дня отдавала все, что в ней есть, и готова отдавать вечность, потому что за эти ничтожные четыре дня не успела, конечно же, вообще ничего. Будет ли у нее вечность? Или счет пошел на часы? На минуты? Ульяна не помнит, когда было так страшно. Не знает, как рассказать Егору, как ей страшно. Слова замерзают на языке, не достигая губ, и все, что остается, – показывать. И она цепляется за него, как утопающий за соломинку. Разрешает себе хмуриться, а ему – считывать панику во взгляде. Глаза на мокром месте. Сто метров от одной двери до другой преодолеваются минут сорок. За которые мать успела позвонить несколько раз. Каждый раз звонок их прерывает, с каждым разом мамин голос звучит еще раздраженнее. Ульяне все равно. Они прячутся от чужих любопытных глаз в Юлькином лифте, под раскидистой кроной каштана, на своей лестничной клетке. В нежности и тревоге она тонет, захлебывается. Он тянет ее на дно, а затем поднимает на поверхность, к кислороду. И снова на дно. И назад – к воздуху. Он вселяет в нее робкую надежду. Все эти дни. Не существует других. Кажется, никогда и никого для нее больше не будет существовать. — Все, иди, – размыкая руки, Егор усмехается. Буквально одним уголком рта, она видит тень улыбки. – А то нам с тобой сейчас точно головы откусят. «Очень может быть…» Последний поцелуй целомудренный: сухие губы касаются лба. Кто знает, подглядывают ли за ними в дверной глазок? Нет, не подглядывают. Или умело делают вид а-ля «меня тут не стояло». Маму Ульяна обнаружила на кухне: задрав на свободный стул ноги, та сидела над кружкой чая и в задумчивости помешивала его любимой серебряной ложкой. Как ни странно, никаких посторонних запахов, могущих навести на мысли, что родительница в ее отсутствие перенервничала, в квартире вновь не обнаружилось. Как не обнаружилось их и сегодня днем, по возвращении домой из поездки. На кухне пахло вкусно – душистой перечной мятой и смородиновым листом. В сезон мама любила добавлять их в заварку, с дачи Зои Павловны целые мешки привозила. Какая-то часть затем бережно хранилась в холодильнике, а какая-то запасалась впрок: высушивалась на балконе. |