Книга Мания Изотова, страница 71 – Настасья Карпинская

И вроде все правильно делаю, впервые правильно, так как должен, как надо, а внутри волком вою. Музыка орет, гости веселятся, напитки по бокалам льются, а я сатанею от всего этого. Женюсь. Жена, красавица, на ангела похожа в своем белом платье, невесомая вся, волосы в кудри завила, туфельки белые на каблучке, как у золушки. Наслаждайся, дурак. И я стараюсь. Правда, стараюсь. Только у самого имя жены в зубах застревает, давлюсь им, каждый раз до несварения. Стабильно раз в час курить выхожу, в надежде, что полегчает, что хоть немного отпустит. А оно сука не отпускает. Ноет, царапает, бьет по мозгам.

— Лех, у тебя свадьба, а не похороны, ты чего такой кислый? — Сашка, дружески хлопает по плечу, вставая рядом со мной на крыльце столовой, и достает из кармана пачку сигарет.

— Нормальный я, — и затягиваюсь сильней, не чувствуя ни дыма, ни горечи.

— Угу, а я Дед Мороз, — он ухмыляется, но взгляд остается серьезным. Закуривает.

— А вам веселья надо? А вот вам веселье, — я вытаскиваю сигарету из рта, зажимая между пальцами, и пускаюсь в пляс. — Эх, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!* — ору громко с запалом, отплясывая цыганочку, до жжения в ладонях, но Сомов лишь мрачно смотрит на это все и качает головой.

На шум выходит Маша, и я тут же сгребаю ее в свои руки.

— Да жена моя? Весело? Счастливы мы? Ты счастлива? — Маша, молча кивает, улыбаясь, не понимая, что происходит. — Вот я счастлив, — целую ее, отчего она тут же заливается румянцем.

— Вы тут долго не стойте, ветер холодный, — олененок заботливо поправляет ворот моей рубашки, а потом, высвободившись из моих рук, уходит обратно в зал к гостям. — Пошли, выпьем, а Сань?

Сомов выбрасывает окурок в урну и внезапно кладет мне руку на плечо, останавливая.

— Лех, Туманова, скорее всего, со дня на день интерпол в розыск объявит. Она не вернется, — произносит ровно, спокойно, смотря мне в лицо, непонятно какой реакции ожидая.

Молчу. Внутри снова огонь жжет до запаха горелой плоти, и яростное желание уберечь и защитить с размаху бьет по разуму. Челюсти сжимаются сами собой, внутри все болезненно дергается, и я нервно веду головой.

— Сань, иди на хуй, — сбрасываю его руку и захожу в столовку, окунаясь в веселье, поздравления и идиотские конкурсы.

* * *

Меня тошнит. Снова. В этот раз настолько, что я, едва поднявшись с постели, бегу в уборную, склоняясь над унитазом. Выворачивает до трясучки и холодного пота. Оседаю на пол, пытаясь прийти в себя. Когда уже это закончится? Упираюсь затылком в стену и закрываю глаза в ожидании, что станет хоть немного лучше. В этом положении меня и находит горничная.

Аниса эмоционально вскидывает руки, что-то быстро говорит на греческом, потом опомнившись, переходит на английский. Понимаю ее через слово. Что-то говорит про врача. Я, глубоко вдохнув, поднимаюсь на ноги. Меня все еще немного потряхивает.

— Не надо никого звать, — говорю ей на своем ломаном английском. — Все нормально.

Язык мне приходилось изучать по самоучителю и разговорниками уже тут, так как в школе я учила немецкий. За проведенное здесь время немного освоила основы, практикуясь с Тумановым, у которого с языком было гораздо меньше проблем, по крайней мере, разговорный он знал.

— Оу, вы беременны? — неожиданно спрашивает она, расплываясь в улыбке, а я цепенею, чувствуя, как кровь отливает от конечностей и волной накатывает мертвецкий холод, проходясь через все тело. Сосуды сужаются до головокружения, а мозг простреливает ужасным предположением.