Книга Детективы с кладбища на 13-й Аллее, страница 41 – Арабелла Грим

— Элиз не могла назвать его фамилию?

— Нужен был официальный документ, а у нее его не было. Зато она продолжала платить за участок, чтобы однажды лечь рядом с любовью всей своей жизни. И ее можно понять… – К концу речи Лена уже всхлипывала.

— Я тоже хочу, чтобы меня похоронили рядом с моей любовью, – сказала Бетти сдавленным голосом.

— У тебя впереди еще много времени, – мягко ответила Элоиза. – Ты можешь встретить кого-то…

— Стоп! – резко оборвала Лена. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать личные драмы, а чтобы проститься с Элиз.

После этих слов она направилась к носильщикам шагом, слишком быстрым даже для нее.

Элоиза погрузилась в свои мысли. В каком-то смысле она была даже рада, что у нее нет любимого человека. По крайней мере, ей не приходилось жить в страхе потерять кого-то и не довелось испытать боль того, кто остается жить после смерти любимого. Она всматривалась в лица, изучала позы собравшихся.

Жан-Люк, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами, как будто постарел за те дни, что прошли после смерти Элиз. Он поддерживал под руку пожилую даму, чья прическа цвета лаванды резко контрастировала с мертвенной бледностью. Женщина казалась такой хрупкой и так неуверенно держалась на ногах, что Элоиза невольно испугалась: как бы она не угодила в могилу раньше Мамы Но. Картина, нарисованная воображением, одновременно ужаснула и развеселила ее. Чтобы не расхохотаться в самый неподходящий момент, Элоиза поспешно отошла еще на несколько шагов от процессии.

Так проявлялось ее горе – странно и порой совершенно непредсказуемо. Большинство людей в такие моменты либо плакали навзрыд, либо хранили скорбное и достойное молчание, но некоторые чудаки, вроде нее самой, сталкивались с приступами нервного смеха и ничего не могли с собой поделать. Это говорило не о бессердечии и не об отсутствии боли, а лишь о другом способе переживать чувства. Увы, такая реакция могла ранить окружающих. Гонзаг чинно сел рядом и принялся грызть свою кость, довольно поскуливая.

— Ты как? – к ней подошла Бетти.

— Будет лучше, когда найду ее убийцу, – ответила Элоиза.

Наконец гроб опустили в могилу.

Церемониймейстер – самопровозглашенный поэт с видом слегка чокнутого бродяги, всклокоченной бородой и шарфом неопределенно-лилового оттенка – прочистил горло. Затем, чуть разведя руки, словно не слишком уверенный в себе дирижер, он начал речь – удивительную смесь слэма^[10] и посмертного признания в любви. Да, местами она была нескладной. И все же… удивительно точной. Он говорил о бойком языке Мамы Но, о ее вспышках гнева, таких же легендарных, как и готовность прийти на помощь, о верности возлюбленному с кладбища – наверняка такому же чудаку, как и она сама.

Потом он предложил всем присутствующим сказать ей последнее слово.

Андреа поблагодарила покойную за то, что та верила в нее, когда она сама уже почти перестала. Мария дрожащим голосом сравнила Элиз с феей из сказки – ворчливой, конечно, но все равно волшебной. Романа тихо призналась, что долгие годы Элиз была единственным человеком, которому она доверяла свои тайны, кто слушал и никогда не осуждал.

Один за другим люди произносили свои речи. Их голоса растворялись в прохладном утреннем воздухе, сплетаясь в хрупкий хор – порой нестройный, но удивительно искренний. Именно тогда, глядя на влажные от слез лица и руки, сжимавшие измятые носовые платки, Элоиза вдруг поняла: эта маленькая женщина с громким голосом и израненным сердцем была не просто колоритной фигурой их квартала. Она была опорой. Пусть немного потускневшей падающей звездой, но все равно – светом. И сегодня этот свет угасал, оставляя после себя странную ночь.