Книга Мальчик и его маг, страница 77 – Елена Ядренцева

— Зачем ты это сделал?

Ты сел на корточки, держал меня за плечи; такого голоса у тебя я никогда не слышал. Что я мог бы тебе ответить? «Так, попробовать»? «Я ещё мелкий, сам не понимаю»? Я замахнулся снова кинуть камень — и ты поймал ту руку, которую нужно.

— Словами бесполезно, я так понимаю.

Ты разом стал как будто выше, старше, злее.

— Дай то, что собирался кинуть, — ты протянул раскрытую ладонь, но я сжал кулак. Тогда ты просто стиснул пальцы поверх моих, и я почувствовал, как камень медленно, с хрустом крошится. Я заорал: больше от ужаса, это было как размолоть в руке сухарь, но ты молчал, и я закричал то, на что ты всегда отвечал:

— Больно!

— Да что ты говоришь.

Это потом ты рассказал и показал, какие, мол, у голубя жёсткие перья, тонкие лапы, тихие глаза, а тогда всё не отпускал моей руки.

— А если я тебя сейчас, как ты птиц? Хочешь?

Я помотал головой.

— Что ж так? Ты испугаешься, я посмеюсь, весело ведь.

Я зарыдал, конечно. Я всегда рыдал: есть повод, нету, и сейчас не понимаю, как ты вообще меня вмещал. Но тогда я ни о чём таком не думал. Слова исчезли. Ты спросил:

— Да ну? Невесело?

Даже не знаю, чего именно я боялся.

— Слабых кто обижает, знаешь, нет ли?

Уроды всякие, сказал бы я сейчас. Ты спросил:

— Знаешь?

Я молчал: не мог.

Ты ударил меня пониже спины: в первый раз, чуть ли не единственный. И сказал, когда я сорвался в рёв:

— Ещё раз увижу, что ты хоть в кого-то целишься, кто не может ответить, превращу в него же на день.

Я вспоминаю ещё:

— Айда в сад.

— Не хочу.

— Хочешь не хочешь…

Ты вздыхаешь, качаешь головой, как будто бы потрясён моей несознательностью. Идёшь ко мне, худой, совсем молодой, и я отбегаю — мы в холле первого дома, и я пячусь на кухню, на тусклый дневной свет, потому что так путь получается длиннее.

— Нет, ну кто не хочет учиться, с тем я даже не знаю о чём говорить.

Ты делаешь рывок вперёд — я, как всегда, не успеваю увернуться, — сгребаешь меня в охапку и принимаешься щекотать.

— Кто не хочет учиться, а? Кто, кто не хочет?

Я первым начинаю хохотать, но и ты фыркаешь, и глаза у тебя тёплые. Ты всегда мастерски меня отвлекал — и от учёбы, которую честно по второму разу проходил со мной и которую я бы не осилил сам, и от болезней — всегда отхлёбывал первый глоток микстуры или самый последний и морщился так, что я начинал смеяться, даже если век толком поднять не мог. И от вечной смутной тоски — я хотел, чтобы всё было по-моему, но не знал, что именно всё, а ты меня обнимал, тормошил, ерошил волосы, кружил за руки, щёлкал по носу — и я забывал, что вообще хотел печалиться. До сих пор, стоит мне забыться, я вижу обитель, и тогда, в детстве, она тоже подступала — озеро, бесплодный остров в середине, гладкость камня. Я говорил:

— Хочу, чтоб ты молчал.

Ты говорил:

— Нос не дорос ещё приказывать.

И улыбался. Я мог сказать всё что угодно, — ты бы фыркнул, щёлкнул по носу и обнял. Марика говорила:

— Я б за такое врезала.

— Ребёнку? Не смеши. Он просто проверяет, обниму ли.

Это сейчас я выяснил, что тебе говорили: меня обучить вовсе невозможно, меня обучишь — я тебя же и убью и, наконец, я буду уметь мизер, честней даже не начинать. С точки зрения жителей рек и долин, я до сих пор глухой и слепой, да и с твоей тоже, но, как человек, я собой горжусь. Тобой. Собой. Нами обоими. Тебе я благодарен.