Книга Мальчик и его маг, страница 25 – Елена Ядренцева

В этом, собственно, главная проблема. Ты стоишь задумчиво, смотришь на красные кисточки на тронном балдахине и наверняка в уме перерисовываешь весь зал — ты бы избавился от красного и белого, сделал бы тёмно-коричневый, чёрный и немного серебра. Но ты не я, а красный ослепляет неприятных мне людей ровно в той степени, чтобы они старались говорить короче.

Ты не стараешься. Ты вообще сперва молчишь, и иногда мне кажется, что, если я спрошу, в чём дело, ты по старой привычке скажешь «подумай сам». Или «ты мне скажи». Как будто мне опять тринадцать лет. Но мне семнадцать, я сижу на троне, который самой своей конструкцией убивает осанку, и не знаю, как объяснить, что теперь это я от тебя бегаю. Недавно Марика сказала что-то вроде «не огорчай его всерьёз, а то придушу», и это значило — пойди поговори с ним, но я так и не смог. Всю свою жизнь я только и делал, что шёл по твоим следам. Твои враги видели меня только заодно с тобой. Твои друзья меня усыновляли просто за компанию — ты был первым, кто обзавёлся ребёнком, пусть и чужим, пусть и сразу шестилеткой, который успел побывать подростком и вернулся в детство. Это ты в том пути встречал старых знакомых, разрешал нерешённые вопросы и отмечал, как изменился мир, — я волочился за тобой, не имея понятия, куда иду. Если тебя в своё время втащили в историю чуть ли не за волосы, то ты меня ввёл за руку — и сделал вид, что я сам выбрал за тобой пойти.

Иногда по ночам я себя спрашиваю — что, если б на моём месте был другой? Какой-нибудь Роберто, Джонни, Анна? Был бы ты с ними ласковее, строже? Изменилось бы что-нибудь или ты так и ставил галочки в своём воображаемом списке самого лучшего опекуна, и всё равно, кого ты тащишь на буксире? Видел ли ты меня — а не кого-то, кого надо баюкать, успокаивать, перед кем мысленно всё время нужно приседать на корточки, и кого-то, чья мать свела себя с ума? Зависело ли что-то лично от меня хоть когда-то в воплощённой тобой истории?

Я пытаюсь изобрести прыжок в сторону с тропы — быть благодарным тебе, быть хорошим королём; но все эти славные инверсии такие глупые, что мой натренированный тобой же мозг отсекает их на подлёте. Я могу тебя игнорировать — и ты порадуешься, что я наконец стал самостоятельнее. Я могу задушить тебя в объятиях, велеть не отлучаться ни на шаг и этим подать тысячный повод для слухов, но тогда ты подумаешь — ну что ж, видно, моё служение ещё не окончено. Я не могу придумать, как тебя задеть, и не могу понять, зачем мне это нужно. Я так хочу оказаться хоть немного не тем, кого ты растил, что забываю, каков я на самом деле.

А ты вдруг улыбаешься и говоришь, как будто ничего не происходит:

— А давайте сбежим через восточный ход и пожарим в золе перепелиные яйца.

И я говорю:

— Давай.

Обычно Шандор всегда знал, где Ирвин, — держал за руку, или наблюдал, или подбадривал, или говорил: «Эй, нет, сюда мы точно не идём. Слёзы полезны. Да, очень грустно, понимаю, что же делать». Но сейчас они снова поравнялись с Марикой, а это значило, что они будут разговаривать, а это значило — сколько-то минут Ирвин может делать всё что угодно. Он мог сорваться в бег по лугу, или нарвать клевера и пастушьей сумки, чтоб потом сразу выбросить, чего Шандор не одобрял, или свалиться в реку. Это было весело — в прошлый раз Шандор сам его спихнул, потому что Ирвин полчаса хотел зайти, но боялся. И сам запрыгнул следом, тоже в одежде, только ноги босые, и они вместе шли по дну и искали речные камешки, и Марика кричала: