Книга Мальчик и его маг, страница 26 – Елена Ядренцева

— Дураки вы оба! — и не понять, сердилась или нет.

Они и сейчас шли вдоль этой реки. Шандор огибал людные места, и из-за этого, насколько понял Ирвин, их путь всё длился и никак не мог закончиться. Поэтому Марика с Шандором и спорили. Светило солнце, и Ирвин опять шёл босиком, подвернув штаны, и думал — вот бы поймать на руку кузнечика. Он уже выучил: кузнечика, капустницу, коршуна, махаона, трясогузку, белку, полёвку, как кидать речной камень, чтобы он подпрыгивал, как дышать, чтоб уставать медленнее; дуб, клён, осину, берёзу, ромашки — и даже лотосы однажды в озере застал («Посмотри, они на ночь закрываются»). А январь, февраль, март, апрель и прочие он и так знал. И понедельник, вторник, среду. Солнце было ласковое, мягкое, не как в обители, — не выжигало белизной всё, что ты видел, а будто подтыкало одеяло, и дни тянулись один за одним, похожие, непривычные и прекрасные. Ирвин учился лазить по деревьям, и плести венки, и сидеть неподвижно, чтоб не спугнуть рыбу. А если Марика считает, что он боится ящериц, то он давно нет, он пустил одну себе на запястье, и она грелась там целых десять минут!

А облака бывают: кучевые, перистые, слоистые, слоисто-дождевые. А к диким пчёлам лучше не соваться. Ирвин теперь любил смотреть вокруг и ещё больше любил, когда Шандор объяснял, а не любил — когда они с Марикой ссорились. Вот как сейчас. Ирвин хотел сбежать, не слушать — и не мог не слушать.

— Сколько ему на самом деле?

— Лет тринадцать? Я не знаю, как именно в обители идёт время.

— И вечно ты уходишь от ответа. Ты собираешься все семь лет вот так бродить?

— Дай человеку хоть слегка прийти в себя.

— Человек — это ты или ребёнок? Потому что в мои тринадцать меня никто не водил за руку по мягкой сказочной лужайке. Мы кругами ходим!

— С твоего позволения я не буду уточнять, кто меня и куда водил в мои тринадцать.

— Ты обиделся?

Шандор молчал, и Ирвин только хотел дёрнуть его за рукав, как Марика сказала:

— А там, вообще-то, Яна ждёт.

— Она меня ненавидит.

Марика покачала головой, а Шандор сказал, как всегда, не оборачиваясь:

— Да, Ирвин, извини. Ты что-то хотел?

Ирвин хотел спросить, когда привал и будет ли Шандор разжигать костёр, но спросил вдруг другое:

— Кто такая Яна?

— О, — ответила Марика и посмотрела на Шандора с таким внезапным торжеством, будто обыграла, — о, Яна, Ирвин, это старшая твоя сестра, которая осталась с нами, когда Шандор…

— Марика.

— Что? Прикажешь замолчать?

Шандор вздохнул.

— Я расскажу тебе про Яну, — сказал, медленно превращаясь в себя прежнего, — но попозже. А пока видишь вон те ягоды?

— Ты беспощадна к людям, — говорила мама, и я не знала, что ей отвечать. Мы сидели в малой гостиной — после переезда только она нам и осталась, чтобы видеться и не вторгаться в комнаты друг друга. Я не любила в ней бывать, и мама это знала. Мне было пятнадцать, меня бесили собственные волосы, густые, пышные, отец смеялся, говорил «русалочьи», но ведь не он расчёсывал их каждый день и не он тратил воду. Мёрзли руки, потому что подогревать мне было лень, а служанки от нас сбежали. Все сбежали, кроме питомцев Арчибальда — Марики, других и новой маминой собачки по имени Шандор.

Мать вышивала. Она это не любила и именно поэтому делала лучше всех — легко, небрежно, какими-то даже успокаивающими движениями она за эти вечера вышила целое поле васильков, пока я думала, кого сильнее ненавижу. И что надо отрезать волосы. И что Шандор — дурак и нельзя ставить на него.