Книга Королевская кровь. Книга 5, страница 115 – Ирина Котова

Кофе она сварила с запасом. И вернулась с двумя чашками.

— Теперь вы не только студентам сердца разбиваете, но и министрам, — весело сказал Алекс, пока она шла к его столу. — Мне позвонили исключительно чтобы спеть вам дифирамбы. Думаю, экскурсия — предлог, чтобы снова увидеть вас, но зато под это дело нам выдадут немалую сумму на благоустройство территории.

— Рада, что оказалась полезна вам, — отозвалась Катя, аккуратно наклоняясь рядом с ним и ставя на стол одну чашку.

— Порезались где-то? — ректор погладил ее по ноге — от коленки вверх по внутренней стороне бедра, накрыл ладонью ладонь с уколотым вчера пальцем, и она дернулась, стремясь отстраниться — чашка взлетела вверх, и кофе россыпью окропил стол со всеми бумагами. Алекс вскочил, тряся обожженными пальцами — а Катерина отшатнулась, сжалась от ужаса, согнулась, закрыв рукой лицо. Однажды такое случилось с мужем.

— Боги, Катя, — растерянно проговорил Свидерский, приближаясь к ней, — да что ты… Да ты что, думаешь, я бы ударил тебя?

Он обхватил ее, прячущую от стыда глаза, прижал к себе — и она разрыдалась, ощущая, как изливаются из нее и переживания за детей, и постыдный, липкий ужас. Никогда и никому не могла бы она рассказать, что закрыть голову, живот, согнуться инстинктивно — это еще не самое страшное. Стыдно и страшно, когда после побоев приходится менять белье, когда сорван голос, когда в соседней комнате дети, и ты зажимаешь себе рот, чтобы не кричать. Когда за какую-нибудь провинность муж начинает бить девочек и ты кидаешься наперерез, с боем вытягиваешь их из-под кулаков — и получаешь и за них, и за себя. Когда после этого терпишь тирана на себе, потому что его это возбуждает.

Она плакала и плакала, выплескивая с солью и горечью все пережитое, все эти семь лет, превратившие ее в психического урода, который может жить и делать вид, что у него все в порядке, но это никогда так не будет. И которого жизнь никогда не оставит в покое, ударяя по самому ценному, что у него есть.

— Все, Катюш, все, — проговорил Свидерский минут через пятнадцать, когда она стала затихать, уверенно гладя ее по спине и крепко придерживая второй рукой, — все, клянусь, я не буду тебя трогать больше. Прости. Я не хотел тебя пугать. Что же ты… если я так тебе неприятен. Забудем, Кать. Было и было.

Эта доброта и то, что он не шевелясь, стоял так долго, кольнула ее, заставила дрожать и прижиматься ближе в поисках тепла.

— Нет, нет, — лихорадочно проговорила она и обняла его, потянулась к его губам, заговорила прямо в них, — мне надо, Саш, надо. Саша, Саша… пожалуйста!

— Кать, — сказал он терпеливо, глядя ей в глаза и не отстраняясь, — тебе не надо. Это откат после срыва. Я, конечно, люблю секс, но пользоваться тобой в таком состоянии — это слишком. Пойдем, умоемся, я за тобой поухаживаю. У меня в холодильнике торт стоит, глюкоза — самое то после слез.

— Теперь ты меня не хочешь, да? — сказала она и опустила голову. Тело отпускало от страшного напряжения, но она никак не могла себя заставить сделать шаг назад — очень тепло рядом было. А то, что отказывается — понятно. Конечно, кому нужны истерички?

Свидерский невнятно выругался.

— Женщины! — пробормотал он с досадой, взял на руки и понес в ванную. — У нас с вами, Екатерина Степановна, уже традиция вырабатывается — что я постоянно ношу вас на руках.