Книга Королевская кровь. Книга 2, страница 296 – Ирина Котова

— И я есть, — напомнила я.

— И ты, — она все-таки всхлипнула, поставила чашку с чаем, к которому не притронулась, на стол, а потом тихо зарыдала. Катька моя, Катька, что же он делал с тобой, если ты даже плачешь беззвучно?

Я встала, обняла ее, и она долго плакала, поскуливая, как собака, пока совершенно не обессилела. Только сидела и вздрагивала, и казалась совершенно истощенной.

— Прости, Мариш, — а я сжала кулаки. Вот сейчас, если б каким-то чудом воскресший Симонов вошел в гостиную, я бы его убила. Растерзала бы. Катька трясущимися руками вставляла в мундштук сигарету, а я достала свои, и мы закурили.

— Плохие привычки у нас общие, — хрипло сказала она и засмеялась. Я улыбнулась мрачно, ненавидя и этот дом, и понимая, что вряд ли засну сегодня.

— Тебе надо выпить, Кать, — предложила я, оглядывая гостиную. — Где тут можно разжиться коньяком?

Ей бы, по-хорошему, нужен был психотерапевт, но за неимением оного на вечер сгодился и алкоголь. Я пила мелкими глотками, все-таки завтра на работу, курила, и рассказывала о себе. О жизни до того, как нас нашли. И было мне хорошо. Так бывает, когда делишь боль на двоих.

— Да уж, — сказала она через час, уже совершенно успокоившаяся — только припухшие глаза да красный нос напоминали о недавних рыданиях, — потрепала нас судьба, Мариш. Не пойму, за что? Почему?

— Просто так? — предположила я, пожав плечами. — Иногда вещи происходят просто так, Кэти.

— Нет, Марин, — подруга покачала головой. — Все всегда имеет свою причину. Просто мы можем никогда ее не узнать.

Катя всегда любила пофилософствовать.

— Что ты будешь теперь делать? — полюбопытствовала я. В голове уже немного шумело, а Спасская вообще была пьяной и задумчивой. Но это лучше, чем трезвой и испуганной, точно.

— Продам дом, — она огляделась с отвращением, — куплю что-нибудь приятное, буду детей воспитывать. Что еще остается, Марин?

— А поступить в Университет? Ты же мечтала?

Она усмехнулась.

— Да кому я там нужна, кобыла великовозрастная? Туда в 16–17 поступают, а мне 24 скоро будет. Что, учиться среди вчерашних школьников?

— А почему нет? — спросила я. — Почему, Кать? Ты свободна. Ты можешь делать, что хочешь. Нет больше клетки, не создавай ее себе сама. Пойдешь учиться, мужчину найдешь… хорошего… чтоб ноги тебе целовал.

Она налила себе еще коньяка, глотнула, скривилась.

— Какой мужчина, Марин? Я после Симонова даже смотреть в их сторону не могу. Хотя, — она прикрыла глаза, и как-то очень по-женски улыбнулась, — был один. Всего один, но какой!

— И кто он? — полюбопытствовала я, кладя в рот маленький треугольничек с паштетом.

— Писатель, — Катя стряхнула пепел в пепельницу, но неудачно, и он просыпался на столик. — Он, кстати, про вас информацию искал. Не знаю, издал он книгу или нет. Встретились один раз и все. За несколько дней до смерти Симонова.

В голове зазвонили тревожные колокольчики.

— Зовут Инклер. Ев-ге-ний Инк-лер, — она так тягуче выговорила это имя, так выгнулась, потянулась при этом, что сразу стал понятен весь контекст, все то, что осталось несказанным. Я потянулась за сигаретой. — Я звонила… Марин, но у него телефон заблокирован. Самое забавное, что я все эти годы ни разу Симонову не изменяла, а тут как попутал кто.

Да, и я даже знаю, кто. Попутал. Права Кэти, плохие привычки у нас общие. И, видимо, он дал ей другой телефон. Было бы забавно, если б позвонила ему, а ответила я.