Книга Поместье леди Анны, страница 76 – Надежда Соколова

Матиас взмахнул посохом. Хрустальное навершие вспыхнуло белым светом, и руны вокруг алтаря — девять древних знаков, которые он начертал на рассвете, — вспыхнули золотым и синим пламенем. Я почувствовала, как земля под ногами дрожит — не от страха, от радости. Она приветствовала нас. Глубоко, в самом основании, там, где спящая магия переплеталась с корнями деревьев, пробился тёплый поток. Он поднялся через мои ступни, через колени, через амулет, и я замерла, чувствуя, как нас с Ричардом окутывает невидимое сияние.

— Земля, вода, ветер и огонь, — начал Матиас, и его голос подхватило эхо, отражаясь от леса, от неба, от каждого сердца. — Вы, первые стихии, будьте свидетелями этого союза. Он не будет закреплён печатью чиновника или молитвой жреца. Он будет скреплён самой жизнью — тем, что дышит, растёт, умирает и возрождается.

Ричард протянул мне руку. Я взяла её — ладонь была тёплой, чуть влажной, пальцы чуть дрожали. Я сжала их в ответ, и дрожь утихла.

— Идите по кругу, — велел Матиас.

Мы начали обход. Медленно, шаг за шагом, обходя алтарь по часовой стрелке. На первом круге я почувствовала, как земля принимает нас — мягко, тепло, как мать, которая обнимает детей, вернувшихся домой. Мои босые ступни — я сняла туфли перед алтарём, как требовал обычай, — касались влажной травы, и от каждого шага по телу разливалась истома.

На втором круге ветер, до этого почти неощутимый, коснулся наших лиц — нежно, как поцелуй, — и я услышала, как он шепчет что-то на древнем языке, обещая долгую жизнь и чистые дороги.

На третьем круге вода в близлежащем ручье, скрытом за кустами, запела в такт нашим шагам — тонко, звонко, будто тысячи маленьких колокольчиков.

На четвёртом круге огонь свечей, расставленных вокруг алтаря, затрепетал, вырос, не обжигая, и я увидела, как в этом пламени пляшут наши тени, сливаясь в одну.

— Остановитесь, — сказал Матиас.

Мы замерли. Я подняла голову — над нами кружили птицы, привлечённые магией: жаворонки, ласточки, даже пара грачей. Они летали низко, не боясь, и их крики сливались в одну радостную песню. Амулет на груди горел так ярко, что его свет был виден сквозь ткань платья, и я знала: земля запомнит этот миг. Навсегда.

— Анна, — Матиас взял мою руку и руку Ричарда, соединил их ладонями. Его пальцы были сухими, тёплыми, чуть дрожали — от старости или от волнения. — Обещаешь ли ты хранить эти земли, их людей, их леса и реки? Обещаешь ли ты делить с этим мужчиной радость и горе, хлеб и воду, свет и тьму?

Я смотрела в глаза Ричарду — серые, с золотистыми искрами, в которых отражалось пламя свечей и бесконечная нежность. Внутри всё замерло, а потом разлилось таким теплом, что амулет на груди загудел, как струна.

— Обещаю, — сказала я, и голос мой не дрогнул. Каждое слово ложилось в тишину, как камень в фундамент.

— Ричард, — продолжал Матиас, поворачиваясь к нему. — Обещаешь ли ты уважать силу своей жены, не использовать её во вред, защищать её и её землю, как свою собственную? Обещаешь ли ты любить её во все времена — и в урожай, и в засуху, и в здравии, и в болезни?

— Обещаю, — ответил он, сжимая мои пальцы так крепко, что я почувствовала, как бьётся его пульс — часто, торопливо, в такт моему.

Матиас достал из складок мантии шерстяную нить — красную, цвета жизни, цвета крови, цвета заката. Она была тонкой, почти невесомой, но когда он накинул её на наши соединённые руки, я ощутила тяжесть — будто сама судьба легла на запястья. Нить вспыхнула на миг — ярко, ослепительно, — и исчезла, оставив на коже едва заметный красный след. Я знала: он останется навсегда, невидимый для чужих глаз, но ощутимый для нас.