Книга Поместье леди Анны, страница 27 – Надежда Соколова

— Знаю, — он остановился, достал из сумки пучок полыни и покрошил её на землю. — Но лучше, если он сам придет. Если мы будем звать, он может обидеться — дескать, явились, командуют. А если он выйдет сам — значит, готов разговаривать.

Ждать пришлось недолго. Метрах в двадцати тропа вдруг переломилась — повернула не туда, куда должна была. Я хорошо запоминала дорогу: мы шли прямо, между двух старых дубов, потом обходили поваленную берёзу. А теперь берёза оказалась справа, дубы — за спиной, и тропа уводила влево, в чащу, где я никогда не была. Исчезли знакомые приметы: примятая трава, погрызенная коряга, камень, похожий на собачью морду. Всё стало чужим.

Я посмотрела на компас, который дал мне Матиас. Маленький, медный, с вращающейся стрелкой, которая обычно указывала на север. Сейчас стрелка прыгала, металась от стороны к стороне, как пойманная птица, и никак не могла успокоиться. Север кружился вокруг нас хороводом.

— Здесь, — сказала я.

И почувствовала, как амулет на груди нагревается — не ровным теплом, как обычно, а рывками, пульсацией, будто сердце забилось в другом ритме.

Я остановилась, закрыла глаза. Амулет на груди нагрелся — не ровным, привычным теплом, а быстрыми, тревожными толчками, словно в нём билось второе сердце. Я опустила ладонь на грудь, чувствуя под тканью гладкий камень, и позвала землю. Не словами — тем особым зовом, который шёл из глубины, из того места, где магия соприкасалась с волей. Земля отозвалась — не сразу, а после тягучей паузы, когда мне показалось, что я стою на краю безмолвия. А потом пришёл толчок — глухой, низкий, поднявшийся от корней сквозь подошвы сапог. И следом — тревога. Чужая, древняя, смешанная с любопытством и страхом. Лес смотрел на меня сотней невидящих глаз.

— Выходи, — сказала я негромко. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Не прячься. Мы не враги.

Тишина сгустилась. Даже ветер, который всё утро шелестел в кронах, замер, будто прислушивался. Матиас стоял за моей спиной, не двигаясь, и я чувствовала его присутствие как твёрдую опору — старую, надёжную, как корень дуба.

Из-за сосны шагнула фигура. Сначала мне показалось, что это коряга — скрюченная, обросшая мхом, с сучками вместо пальцев. Но коряга шевельнулась, отделилась от ствола, и я увидела старика. Низкого, корявого, с кожей цвета старой коры и длинной зелёной бородой, в которой запутались прошлогодние листья и сосновые иглы. Одежда на нём была из мха — плотного, влажного, будто только что снятого с камня. Глаза — как два болотных огонька: жёлтые, с вертикальными зрачками, и в них не было ни злобы, ни доброты. Только древняя, бесконечная усталость и настороженность.

— Хранительница, — прошамкал он. Голос его звучал как скрип мокрых веток друг о друга. — А мы тебя ждали. Уж который месяц чуем твой амулет, да всё боялись подойти.

— И что же вы делаете, леший? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Путаете следы, пугаете людей. Они к вам с миром, а вы их по три дня по лесу водите.

— Они сами боятся, — он усмехнулся, и в усмешке этой мелькнул жёлтый, как берёзовый лист, зуб. — Без оберегов ходят, без уважения. Топчутся, ломают, кричат. Лес — не просто дрова, Хранительница. Лес — живой. Я его сторож, а они — как саранча налетели. Рубят где попало, не спрашивают, не благодарят.