Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
И тогда Андрей осторожно обнял ее, готовый каждую секунду отпрянуть, сделать вид, что хотел просто пожалеть, утешить, как маленькую. Но Даша сама порывисто обхватила его руками, подняла мокрое лицо – и дальше притворяться уже не было нужды… Самый темный месяц в году – беспросветный декабрь – легко и просто превратился для них в апрель. Они не чувствовали промозглого холода, не вязли в городском снежном месиве, не тяготились унылой обязаловкой школы. Впрочем, оба они на нее почти плюнули, не вылезая из хитроумно выманенных больничных. Лишь лет через тридцать Андрей додумался, что похожий на старого умного бегемота терапевт в поликлинике на их участке попросту негласно содействовал ему, вспоминая, вероятно, собственную бесшабашную молодость, и бесконечно продлевал и продлевал больничные очевидно здоровому, изо всех сил нарочито кашляющему парню. Даша поступала хитроумней: она шла в травмпункт и, предъявив паспорт в регистратуре, получала сложенный пополам листок со своим именем и печатями, в который врач впоследствии должен был вписывать жалобы и назначения. Из регистратуры она шла, конечно, не в очередь у кабинета травматолога, а на улицу, к нетерпеливо ждавшему возлюбленному – и, обнявшись, они удалялись встречать свой новый снежно-счастливый день. Вечером девочка обреза́ла листок до размера справки, махом вписывала туда диагноз вроде подвывиха голеностопного сустава – освобождение от занятий недели на две и от ненавистной физкультуры – еще на столько же. Такой неописуемой наглости в их показательной школе, где учились дети дипломатов, капитанов дальнего плавания и народных артистов, не видали уже лет сто двадцать, включая и то золотое время, когда она была столь же образцовой гимназией в царской России, потому и наивно верили. А может быть, просто не хотели связываться: класс выпускной, оба не отличники и не двоечники, лишь бы сбагрить с рук без особых проблем… Ее типовая квартира на улице Ярослава Гашека и его почти такая же – на Будапештской стояли гостеприимно пустыми весь день, но до поры до времени любое упоминание этого факта было негласно табуировано: оба знали, что как только за ними закроется дверь любого безопасного помещения, так все и случится. И думать нечего было о том, что это может не произойти между ними. Но нужно было – оба откуда-то непреложно знали – обязательно сорвать все положенные цветы, волею судьбы расцветшие в том парадоксальном декабре-апреле. Пройти по всем заботливо расставленным вешкам в цветочно-снежной вьюге неопытной новорожденной любви. Разные то были вешки, смешные… Пирожки с морковкой по две копейки штука у круглых «стоячих» столиков в подвальчике на углу Садовой и Невского – в тощие дни. Зеленый подводный мир кувшинок и лилий в знаменитом «Лягушатнике»[21], где к четырем разноцветным шарикам мороженого – сливочное, шоколадное, смородиновое и крем-брюле, никак иначе – можно было получить даже по тонкому стакану настоящего шампанского – в дни тучные. «Последний день Помпеи» в Русском музее… Все эти трагически гибнущие люди не вызывали никакого сочувствия, потому что умерли слишком давно, – зато в бордовом бархатном диване прямо под картиной они нашли настоящий клад: меж сиденьем и спинкой кто-то невесть с какой целью запихнул сложенную ввосьмеро оранжевую десятку с портретом Ленина, перепутав ее, видно, с конфетным фантиком, от которого хотел хитроумно избавиться. Ровно с той же целью засунула туда пальцы и Даша, наткнулась на странный артефакт, развернула… – и они весело пошли кутить в полутемное кафе «Балканы» неподалеку от Казанского собора, где ели, обжигаясь и смеясь, пряное овощное рагу с тушеным мясом и пили «Алазанскую долину». Вообще они много ели – все, что придется, и постоянно хотели добавки, потому что оба еще росли. В тот единственный месяц они говорили не об искусстве и политике, а, как полагается, только друг о друге и о любви. |