Книга Спасение души несчастного. Том 3, страница 198 – Лин Няннян

— И на здоровье! Кому гордиться, как не вам. Разве что госпоже из-за такого заботливого и любящего сына. – При всем своем обычно суровом виде дядюшка Ху нисколько не вызывал у наследника страха. Солдат окинул его взглядом с головы до ног, по-братски, словно окрепшее дерево, которое сам когда-то поливал. – Возмужали еще сильнее, как погляжу. Раздались в плечах. А в седле-то как держитесь – загляденье. Нынче с башни сам видел, как вы въезжали.

Ба Циншан поднял бровь:

— А кто же пост держал, пока дядюшка любовался?

— Пост я и держал, – с непоколебимым достоинством ответил солдат. – Как приметил вас на степном скакуне, так чуть с башни и не упал.

Шутки его были просты и незамысловаты, но отчего-то всегда попадали точно в цель. Оба рассмеялись от души, а закончив, дядюшка Ху протянул сжатую в кулак грубую ладонь.

Ба Циншан, ни мгновения не сомневаясь, подставил руку, и в нее легла молочная конфета в вощеной бумажке – чуть подтаявшая.

— Ношу их каждый день с собой, чтобы угостить вас, если доведется свидеться. Уж и не припомню, когда это было в последний раз.

От владыки и сестры до слуг и советников клана – все давно считали наследника Юга взрослым мужчиной. А он, только заметив простенькое угощение, крепко сжал кулак, и не подумав отвергнуть бесхитростный жест.

Ба Циншан помнил этого человека столько же, сколько себя. И ни на день не забывал их первую встречу. Он был еще совсем юным, не доставал и до пояса стражникам и в силу возраста совершенно не понимал, почему вооруженные люди у дверей наотрез отказываются пускать его к матушке. Слыша их твердое «не положено», он убегал за караульную и прятался в тени, чтобы никто в поместье не увидел, как наследник клана ревет в три ручья. А солдат Ху видел. Он не пытался неуклюже утешать, не стыдил и уж тем более никому об этом не докладывал. Просто садился рядом на корточки, молча разворачивал вощеную бумажку и совал расстроенному господину конфету прямо в рот. Сладость надежно стирала с губ вкус соленых слез. «Завтра принесу еще, – важно и серьезно обещал Ху, – но только если молодой господин потерпит и не будет плакать из-за госпожи до нашей встречи». На следующий день, и послезавтра, и даже через год конфета честно ждала его. Это превратилось в негласную традицию, которую дядюшка Ху не пропускал.

Отогнав нахлынувшие воспоминания, Ба Циншан скромно поинтересовался, прижимая к себе нефритовую коробочку:

— Считаете, матушке понравится?

Дядюшка Ху тепло ухмыльнулся:

— Бросьте сомнения. Госпоже все приятно от молодого господина. Она в полном здравии, но безумно тоскует по вам.

Поболтав с солдатом еще немного о всяких пустяках, Ба Циншан подошел к дверям из цельного дерева и сразу увидел массивный засов. Дом госпожи, надежно спрятанный от чужих глаз, возвели на совесть. Издали это приземистое, глухое строение можно было принять за святилище. Вот только кто в здравом уме станет так тщательно охранять святилище?

— Молодой господин. – Стража у дверей поклонилась с искренним почтением, но с дороги наследника не ушла ни на цунь. – Прошу нас простить и показать, что несете.

Прозвучало предельно мягко, однако вежливость нисколько не отменяла того, что по сути это было самое настоящее требование. Если Ба Циншан хотел войти, то не мог отказать. Он молча развернул красивый бант из шелкового платка, который ни в жизнь не повторил бы снова, и снял нефритовую крышку. Стража недоверчиво заглянула, принюхалась к содержимому, осмотрела все изнутри и снаружи и только после отступила.