Книга Маг, разрывающий на куски, страница 80 – Aki

Моя левая рука лежит на колене.

Я смотрю на неё.

Пальцы длинные, тонкие, с аккуратными, идеальной формы ногтями. Ни шрамов, ни мозолей, ни следов времени. Идеальная кожа, как у младенца, как у статуи, как у мертвеца, которого только что забальзамировали.

Жаль, — думаю я. — Мне нравилась эта рука.

Я берусь правой рукой за запястье левой.

Мышцы под пальцами напрягаются, чувствуя опасность. Сила внутри меня взрывается, приходит в движение резким толчком, просыпаясь от спячки. Она пытается защитить тело, которое считает своим храмом, своей святыней, единственным, что у неё есть. Но мне не нужна сейчас эта защита.

— Тихо, — зло шиплю я. — Это приказ.

И сила испуганно замирает. Она не понимает, чего я хочу…

Она обиженно, недоверчиво, с трудом сдерживая рвущееся наружу возмущение — но подчиняется.

И я тяну вперёд.

Кожа на запястье натягивается, белеет по краям, истончается до прозрачности… Сквозь неё видно, как напрягаются сухожилия — белые, тугие струны, готовые вот-вот лопнуть. Золотой свет, сочащийся из пор, вспыхивает ярче, пытается залечить, восстановить, склеить то, что я собираюсь разорвать.

Он не понимает. Он не создан для разрушения — только для созидания. Только для служения.

И я давлю это усилием воли.

РВИ!

Рывок.

Звук — влажный, хрустящий, отвратительный. Сухожилия лопаются, и этот звук отдается эхом в пустом черепе, множится, отражается от его стенок, превращаясь в насмешливый хор. Кость ломается с сухим треском переламываемой ветки, с хрустом, от которого сводит зубы. Кровь — если это можно назвать кровью — льётся из раны. Она вырывается фонтаном золотых искр, густых, как мёд, и тягучих, как расплавленное стекло.

Боль приходит не сразу.

Сначала — тишина.

Потом шок.

Мой мозг, привыкший за минувшие десятилетия контролировать каждый процесс в этом теле, привыкший к абсолютной, беспрекословной власти над каждой клеткой, отказывается верить, что конечности больше нет. Что я, впервые за столетие, ранен. Он посылает сигналы — согни пальцы, сожми кулак, УДАРЬ! — И ждёт ответа, которого не будет.

Потом приходит он — ОГОНЬ.

Я не кричу.

Я давно разучился кричать. Крик — это признание слабости, а слабость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я просто сжимаю зубы так, что эмаль трескается с тихим хрустом, и чувствую, как по подбородку течёт что-то тёплое и солёное.

Кровь? Пот?

Неважно.

В моей правой руке безвольно лежит левая.

Оторванная от тела, лишённая притока силы, лишённая воли, которая оживляла её, она всё ещё шевелит пальцами. Медленно, неуклюже, словно не понимает, что произошло. Мышцы сокращаются в агонии, ждут приказа от мозга, которого больше нет, и не дожидаются его…

Я смотрю на культю.

Регенерация уже началась.

Из разорванных тканей выстреливают золотые нити — тонкие, гибкие, быстрые. Они сплетаются в жгуты, формируют новые сосуды, новую плоть, новые кости. Это похоже на ускоренную съёмку роста кристалла, на замедленное видео распускающегося цветка, на чудо, которое я видел тысячу раз и которое до сих пор не могу принять.

Секунда — и из плеча вырастает прозрачная, студенистая масса, пульсирующая, дышащая.

Две секунды — она уплотняется, темнеет, приобретает очертания, структуру.

Три секунды — новая рука, идеальная, без единого изъяна, без единого следа того, что несколько мгновений назад её не существовало, тянет пальцы к старой, словно хочет воссоединиться с ней, срастись, стать единым целым.