Книга Маг, разрывающий на куски, страница 106 – Aki

А он, Егор, только что чуть не умер из-за того, что Великий на секунду устал, отключился.

И вместо страха — вместо ужаса, который должен был бы накрыть его после такого — в груди разлилось что-то другое… Неестественное, но от чего-то кажущееся таким правильным…

Восхищение.

Чистое, искреннее, почти детское восхищение перед тем, кто нёс эту ношу многие годы. И жалость. Ту самую, горькую, бессильную жалость, когда видишь, как кто-то дорогой тебе истекает кровью, а ты ничем не можешь ему помочь.

Егор закрыл глаза и попытался послать что-то обратно.

Не слова — он не умел говорить так, как говорил Великий. Просто… чувство. Всё, что было у него внутри: благодарность, восхищение, понимание и — самое главное — слова:

— я не виню тебя. Ты ни в чём не виноват. Ты делаешь всё, что можешь. Спасибо тебе. Спасибо, что держишься…

Он не знал, дошло ли его послание. Но на мгновение ему показалось, что там, глубоко внизу, кто-то устало, едва заметно улыбнулся.

А потом дверь слетела с петель.

Егор даже не успел испугаться — просто увидел, как тяжёлая створка, выбитая одним ударом, пролетает через всю комнату и с грохотом врезается в стену напротив, разлетаясь щепками. В проёме стоял Климов.

Чёрный, как ворон. Взъерошенный — впервые на памяти Егора — по-настоящему взъерошенный. Его короткие волосы торчали в разные стороны, ворот рубашки был расстёгнут, под глазами залегли такие тени, будто он не спал неделю. А глаза… глаза вечного канцлера горели.

Он прожигал Егора взглядом секунду. Две. Три.

А потом… устало выдохнул.

Хищный, напряжённый силуэт вдруг обмяк, плечи опустились, и Климов — тот самый Климов, которого боялись магистры и перед которым трепетали подмастерья — просто прикрыл глаза рукой и тихо, почти беззвучно, выругался.

— Твою ж мать… — прошептал он.

Егор смотрел на него и не узнавал этого человека.

Но Климов уже взял себя в руки. Опустил ладонь, провёл пятернёй по волосам, приглаживая их, одёрнул воротник. Снова стал тем чёрным и вечно суровым напоминанием старого мира, каким его знали все.

— Жив? — спросил он коротко, подходя ближе.

Егор кивнул. Горло пересохло, от чего слова застревали в глотке.

Климов окинул взглядом кровать — мокрую, в тёмных разводах, — потом самого Егора. Рубашка парня прилипла к телу, на груди и животе проступили багровые пятна — следы лопнувших капилляров.

— Кровавый пот, — констатировал Климов буднично, словно говорил о погоде. — Бывает. В следующий раз, когда почувствуешь, что внутри закипает, — думай о чём-то холодном. О льде. О снеге. О той проклятой зиме в бункере, когда мы жрали дохлых крыс, чтобы не сдохнуть с голоду. Это помогает прижать силу к ногтю. Эффект плацебо, конечно, но от этого правда становится легче…

Егор смотрел на него во все глаза.

— Вы… вы тоже через это прошли? — прошептал он.

Климов усмехнулся. Коротко, без веселья.

— Я через такое прошёл, малец, что тебе и в кошмарах не приснится. — Он мгновение помолчал. — Вставай. Завтракать пойдём. Всё равно уже оба не уснём.

Егор попытался сесть. Тело слушалось плохо — мышцы сводило судорогой, кости ломило, будто его переехало гружёной телегой. Он посмотрел на свои руки.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Вены вздулись, как канаты… Они пульсировали, перекатывая под кожей что-то густое, тяжёлое, а ещё светились — тусклым, неровным светом. Синий свет смешивался с золотым, перетекал один в другой, создавая чудовищный, неестественный узор. Сквозь тонкую кожу на запястьях было видно, как в венах пульсирует кровь — слишком быстро, слишком сильно, слишком ЖИВО.