Книга Маг, запирающий страны, страница 22 – Aki

Гады… Они не остановились. Они ударили и в третий раз. Чтобы стереть с лица земли даже память о том, что здесь что-то могло выжить.

И я понял.

Понял окончательно и бесповоротно.

Здесь, в эпицентре трёх ядерных взрывов, ничему живому не выжить. Ни плоти, ни костям, ни крови. Ничему, что состоит из клеток, из белков, из углерода. Это был приговор. Не только мне. Всему живому вокруг.

Но я не хотел умирать.

И даже больше. Я не мог позволить себе сдохнуть! У МЕНЯ ЕСТЬ РАДИ ЧЕГО ЖИТЬ!

Это желание вспыхнуло в моём распадающемся сознании последним, ярким, отчаянным пламенем. Оно было сгустком моей гордости, моей цели, моего личного смысла. Это был чистейший, животный инстинкт существования. Я есть. И я не хочу, чтобы этого «я» не стало.

И в этой точке абсолютной тьмы родилась мысль. Холодная. Ясная. Безумная.

Я — не моё тело.

Моё тело — это сосуд. Ныне сломанный, отравленный, непригодный для жизни.

Но я — это не сосуд. Я — это память. Это боль бетонной коробки. Это вкус гречки с тушёнкой в окопе. Это зелёные, обиженные глаза мальчика у Древа. Это чёрная ярость от того, что в твой дом вломились с войной. Это обет. Обет стать гарантом. Стать костью в горле у всего мира.

Я — это информация. Паттерн. Сознание.

А сознание можно перенести.

Для этого нужен новый сосуд. Такой, которому будет плевать на радиацию, на взрывную волну, на температуру в миллионы градусов. Сосуд, для которого законы биологии — не более чем шутка.

Магический сосуд.

Клон. Не из плоти. Из чистой силы. Из той самой маны, что течёт сквозь мир, которую я научился не копить, а пропускать сквозь себя!

Это был прыжок в бездну. Отказ от всего, что делало меня хоть сколько-нибудь человеком. Но другого выхода у меня сейчас не было.

Либо смерть, либо вечность в новом, чужом теле.

И я выбрал вечность.

Моё умирающее тело, этот клубок разлагающейся плоти, совершило последнее усилие. Не для регенерации. Для создания чего-то нового, чего-то, чего ещё никогда не существовало.

Я перестал цепляться за биологию. Перестал пытаться спасти клетки, кости, органы. Я отпустил их. Позволил радиации делать своё чёрное дело.

И всю свою волю, всё своё оставшееся сознание, я направил вовне. В мир, пропитанный смертью и энергией распада.

Я начал лепить.

Не руками. Голой волей.

Из клубящейся вокруг маны, заражённой радиацией, насыщенной болью и страхом чьих-то не перестающих молиться голосов, я начал собирать форму.

Я не копировал своё старое тело. Оно было для меня символом уязвимости, символом моего величайшего, позорнейшего провала. Я создавал нечто принципиально иное. Каркас из сияющих линий силы. Контур без органов, без костей, без плоти. Чистый энергетический шаблон, способный удерживать моё «Я».

Это было не восстановление. Это было переписывание.

Я брал воспоминания — самые яркие, самые острые, самые болезненные — и встраивал их в эту новую структуру. Боль от инъекций. Запах лаборатории. Лицо лейтенанта Маркова. Вкус той самой куриной грудки. Обида в зелёных глазах. Чёрная ярость. Холодный обет. Одинокая квартирка. Бабушка. Родные. Друзья. ВСЁ!

Я записывал самого себя на тело, сотканное из маны.

Это отнимало последние силы. Моё биологическое тело уже агонизировало, окончательно распадаясь на атомы. Сознание уплывало, как вода сквозь пальцы. Но я держался. Цеплялся за создаваемый образ, за этот новый, пустой сосуд, который должен был стать мной, пусть надежды на это успех и было совсем немного…