Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 39 – Салма Кальк

В таком состоянии я провожу несколько дней. Изредка просыпаюсь, вижу комнату, которую делила с Наташей, но самой Наташи не вижу. Никто, кроме Матрёны, ко мне не заглядывает, а Матрёна тоже не задерживается надолго — приносит питьё, от него спится лучше, чем без него, намазывает чем-то спину, это тоже облегчает жизнь. Как будто силы возвращаются, но очень, очень медленно.

— Ты спи, пока дают, — говорит Матрёна в какой-то из заходов ко мне. — Кирила Евсеич как оклемался, то очень злой ходил, явно ж не ожидал, как всё выйдет. И как с тобой быть, он не знает. К тебе никто и приближаться не хочет, Наташка у Арины с Танькой за занавеской живёт, сюда и заглянуть боится. Ульяна Федотовна говорит, что у Дарьи-то Кирилловны не могло быть такой дочери, и что тебя подменили и подкинули, и что ты от какой-то полюбовницы, значит, Платона-то Петровича народилась, а выдали за их родню. Мол, у Апрелковых отродясь такого не бывало, стыд и позор, и что она такого в доме не потерпит. Кирила Евсеич помалкивает, но определённо что-то о тебе решает. Но что решает — никому не говорит.

— А что он может обо мне решить? — спрашиваю шёпотом, говорить в полную силу мне ещё трудно.

— Как с тобой дальше быть.

— Может, он меня обратно в Урик отправит? А Катерина Дмитриевна примет? — правда, я и сама в это не верю.

— Вряд ли, — вздыхает Матрёна. — Он сделает так, как ему проще. И выгоднее. Хотя какая уж тут выгода!

А потом, поздним вечером, неожиданно зашла Аксинья, ближняя Ульяны Федотовны, та самая, которая, говорят, где-то на богомолье себе что-то там намолила. Тоже села возле меня, вздыхала.

— Ты, девонька, не противься, тебе здесь быть не надо. Ничего хорошего для тебя здесь нет. Ни научения, ни помощи, ничего. И когда решат, как с тобой быть, ты подумай и согласись, всё лучше будет, чем вот так.

Я не понимала, на что соглашаться, да и не спрашивал меня никто. И я очень сомневалась, что в принципе спросят, скорее уж — нет, поставят перед фактом.

— Что вы знаете? — спросила я тихонечко.

— Ничего, — покачала она головой с улыбкой, — ничего. Мне не говорят, нет. Но определённо что-то решат. И это будет к лучшему, поверь.

Я в целом верила, потому что лучше, чем здесь — несложно. И когда меня наконец-то призвал к себе Кирила Евсеич, была готова соглашаться.

Я ещё была слаба и еле держалась на ногах, а пока дошла до нужной двери по коридору — держалась за стенку. Постучаться смогла очень тихо, еле-еле, меня даже не сразу услышали. Дверь распахнулась, едва не сбив меня с ног, и Ульяна Федотовна скупо кивнула — заходи, мол.

Сама она вернулась в кресло сбоку от стола Кирилы Евсеича, и он тоже восседал в кресле — за столом. Мне сесть не предложили.

— И что это ты нам устроила? — нахмурившись, поинтересовался Кирила Евсеич.

Что? Ещё я и устроила? Впрочем, в здешней вывернутой наизнанку логике, конечно же, во всём виновата я.

— И что же я устроила? — интересуюсь. — Я, видите ли, не помню.

Ну или почти не помню, что одно и то же в нашем случае.

— Не помнит она, надо же, — начала было Ульяна Федотовна, но Кирила Евсеич её тут же прервал.

— Помолчи, Ульяна, помолчи. Что мы знаем о её проклятом наследии? Я вот — ничего. Дарья наша отродясь ничем подобным не страдала, сердешная, это ж явно от Голохвостовых зараза проклятущая.