Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 20 – Салма Кальк

И вообще статус мой в доме оказался очень не очень. Наташа, конечно, родилась вне брака, но и мать её Лизу все помнили и ей сочуствовали. Опять же, с рождения перед глазами, и Кирила Евсеич велит заботиться, и Ульяна Федотовна по головке гладит и жалеет. Я же хоть и родилась в браке, но о том, что этот брак не одобрял всевластный хозяин, знал решительно весь дом. Дарью Кирилловну осуждали — как так, вышла из воли отца, да ладно бы ещё с кем приличным, а то с государственным преступником.

О том, что предок самого хозяина тоже был государственным преступником, да не политическим, а самым обыкновенным разбойником, предпочитали молчать. «Вы не понимаете, это другое».

Мне очень хотелось узнать, кто таков был Платон Петрович и из какой семьи, и нет ли у него каких живых родственников. Но здесь мне никто в таком деле не помощник, как я понимаю. Нужно было расспрашивать друзей Платона Петровича, ту же Катерину Дмитриевну. Но теперь она далеко, а Матрёна особых деталей не знала. Из благородных, да, вроде бы из Петербурга, и вроде бы где-то там у него должен быть старший брат, а как того брата зовут и где его искать — она не представляла. Писем братья друг другу не писали, посылок из столицы Платон Петрович не получал. И выходило так, что пока я никак не могу о той родне узнать и как-то их найти.

Ключевое слово — «пока».

Сейчас же нужно было выгрызать себе место под солнцем.

Наташа не скрывала неприязни. Когда я расспрашивала у неё, что тут да как, отвечала через губу — если вообще отвечала.

В первый же вечер, когда мы обе пришли в столовую, там уже сидели и ждали все остальные. Кирила Евсеич, Ульяна Федотовна, Мишенька, Аксинья, Серафима Севостьяновна. Но о последних я тогда ничего не знала, просто увидела двух особ почтенных лет.

— Вот, извольте видеть, Акулька, Дарьина, значит, дочь, — сообщил Кирила Евсеич. — Сиротою осталась.

Я так и вспылила.

— Не Акулька, Ангелина, — говорю, значит.

— Пфе, можно подумать, есть разница, — презрительно хмурится дед. — Наташка, сядь. Не мельтеши. А ты послушай, — и впился в меня своими тёмными глазами. — В этом доме говорю я, а прочие молчат и слушают, да на ус мотают. Ты же мало того, что баба, так ещё и мелочь, до бабы-то даже и не доросла. А про бабу что говорят? Волос длинный, да ум короткий, и не зря говорят-то. Ты сама по себе не больно-то ценный приз — мала, кормить тебя, одевать да образовывать, денег за душой у тебя нет, пользы никакой. Пока. Войдёшь в возраст — будем смотреть, как тобой распорядиться. Будешь слушаться и держать себя, как подобает — сможешь найти свою выгоду. Я родную кровь не бросаю, если сами относятся ко мне, как подобает. Мать твоя сказала, что слово моё ей ничего не значит, и жила после того в нищете, да и вообще недолго, господь наказал её за своеволие, не иначе. И ты сейчас за стол сядешь, как положено, молитву вместе со всеми скажешь, и станешь молча есть. И чтобы не смела больше приходить за стол после меня, кто после меня пришёл — тот не голодный, я думаю, и может без обеда прожить. Садись, — и кивнул на свободный стул — между Наташей и Аксиньей.

Я молча села, услышала шепоток — что хоть бы спасибо сказала, неблагодарная. Но я как-то не ожидала столь… недружественного приёма и внутри себя переваривала сказанное, и вообще особо не слушала, о чём там говорят за столом.